Лена снова трудилась в инструменталке. Но каждую свободную минуту отдавала реммастерским. Здесь, на ударном комсомольском объекте, она делала все, что ей поручали, будь то электросварочные, будь то малярные работы. Огонек ее упорства не давал угасать энтузиазму в горячих комсомольских сердцах.

А атмосфера вокруг накалялась и в прямом и в переносном смысле. Вторую неделю продолжали полыхать нефтебазы. Вслед за нефтебазой, подожженной на заводе, запылала Ножовская яма…

Над городом нависли черные жирные тучи, из которых мелкими капельками падал на землю мазут.

Заводчане, возводившие оборонительный рубеж в восемнадцати километрах от Трусова, северо-западнее города, под селеньем Грязцы, с тревогой глядели на багровое от пожаров небо.

Марии Петровне приходилось успокаивать напуганных девчонок. Каждая втайне оплакивала гибель своих родных, потому что каждой казалось, что огонь свирепствует именно там, где еще вчера был ее дом, где жили ее родные.

У Подзоровой у самой сердце сжималось от дурных предчувствий. «Что там с Санькой?» — думала она, но тревоги своей никому не выдавала.

Когда к ней с успокоительными вестями от Бородина пришел Федор Сундучков, она впервые после многих бессонных ночей уснула спокойно. Но утром беспокойство вернулось. Предчувствие дурного не проходило.

«Да что это я ни с того ни с сего труса праздную?! — укоряла она себя.— Мне в девчонках дух поднимать надо, а я…» — Она вышла из парусиновой палатки-шалашика, зачерпнув из эмалированного бидончика кружку воды. Экономно ополоснулась — пресной воды на рубеже не хватало, водовозы не успевали подвозить ее с Волги на сивках-бурках в дубовых бочках.

Налетели воробьиной стайкой девчонки, зачирикали, защебетали:

— Мария Петровна, говорят, к вам заходил кто-то из наших, из заводских?

— Мария Петровна, как там?.. Где пожар?.. Говорят, все заводы превращены в груды развалин?!

— Мария Петровна, неужели уже есть приказ Астрахань сдавать врагу без боя?

— С чего вы взяли? Кто вам такую ерунду надул в уши? — Подзорова глядит на растерявшихся девчонок и говорит, словно диктуя диктант: — Разве вы забыли слова Сергея Мироновича Кирова, сказанные в годы гражданской войны? — И, выделяя интонацией каждое слово, торжественно, как клятву, произносит: — «Пока в Астраханском крае есть хоть один коммунист, все устье Волги будет нашим, советским…»

— Так значит, Борька наврал нам?! — растерянно произнесла Казанкова.— Но ведь он дал честное комсомольское, что все сказанное им — сама истина!

— Это какой еще Борька? — Мария Петровна обеспокоена. Слухи явно провокационные. Мерзавца надо вывести на чистую воду. Как только в поле зрения появится Сундучков, она расскажет ему о провокаторе.— Так какой же это Борька — редька горька? — повторяет она.

— Да тут один из горкома комсомола, дня два, как объявился,— пояснила Настенька.

— А ты уверена, что он именно тот, за кого себя выдает?               

— Но он…— Настенька растерянно разводит руками,— но он раньше на нашем заводе работал и потом… знает всех наших…

— Кого же, например?

— Бородина… Григория Григорьевича… Кимку… Вашего Александра…

— Так… А еще кого?

Настенька покраснела:

— Меня…

Объяснения Казанковой не сняли подозрений, наоборот, насторожили Подзорову еще сильнее. Сундучков, рассказывая о заводских делах, сообщил об аресте подручных Быка. И Мария Петровна сделала логический вывод: «представитель горкома комсомола» ниточка из той сети, которую успешно расплетают Бородин и его товарищи.

— Вот что, девочки,— Марин Петровна свела брови.

«Совсем, как Санька,— подумала Настенька с какой-то болью.— Дура я дура, и почему не удержала около себя чистого, хорошего парня? Зачем затеяла игру с лощеным пустозвоном?! — Но тут же заставила замолчать заговорившую совесть.— А он?! Разве он не предал меня во имя дружбы с ломакой Ириной?!»

А Подзорова продолжала:

— Как только Борис появится здесь, дадите мне знать. Подозрений своих ему не показывайте. Поняли? Это очень серьезно. Будьте, девочки, взрослыми, осмотрительными… Прошу вас!..

Мимо прошел кузнец Вася Агушев, поприветствовал:

— Здравствуйте, Мария Петровна! Привет, воробушки!

— А-а-а, дядя каланча! — обрадовались девчушки. Богатырь-кузнец не раз уже выручал «воробьиную бригаду», так он в шутку называл отряд десятиклассниц, помогая им выполнять дневное задание по рытью противотанкового рва.

— Вася, голубчик, загляни к нам вечерком на огонек,— попросила Мария Петровна. «Вот кто поможет мне задержать лжегоркомовца, если не увижу Сундучкова»,— подумала она.

— Загляну,— пообещал Агушев.— Говорят, вы уже в курсе всех заводских событий, поделитесь новостями…

— Обязательно,— пообещала Подзорова,— приходи… А сейчас,— обратилась она к девушкам,— завтракать — и за дело!

Девчушки невольно посмотрели на свои руки: ладони у всех были украшены бугорками сухих мозолей.

— Ничего, война кончится, отойдут,— успокоила их Мария Петровна,— как говорится, до свадьбы все заживет!

— А если свадьба через месяц? — Казанкова вызывающе тряхнула кудряшками. Ей хотелось показать своим глупым сверстницам и его матери, что она уже вполне самостоятельный человек и что она, Настенька, как говорится, плевать хотела на своего бывшего поклонника.

— О свадьбах вам пока что думать рановато, хотя для женитьбы большого ума не надо, но… элементарное совершеннолетие требуется непременно… Впрочем, это вы и без меня хорошо знаете.

Девчонки с удивлением посмотрели на Казанкову.

«Что с ней происходит в этом году? — недоумевали они.— Стала подкрашивать губы. Взрослую из себя ставит. А сейчас о замужестве заговорила? Неужели Борька сделал предложение? Вот интересно-то!.. Парень он видный! Да и родитель у него на заводе человек заметный!..»

Тюкают и тюкают лопаты, глинистый грунт неподатлив. Приходится брать ломы и работать ими. Чтобы не содрать свеженажитых мозолей, Мария Петровна орудует ломом в рукавичках. Ей помогают Зойка Сонина и Казанкова. Настенька и здесь стремится быть первой. Правда, это не очень ей удается, физические данные у нее не те, что, скажем, у Сониной. Зойка на целых пол головы выше Настеньки и пошире ее в плечах. Но Казанкова берет яростью, эмоциональностью. Другие девочки сгребают комья глины лопатами и нагружают ими носилки и тачки. Ров углублен уже на три с половиной метра. Стенки у него отвесные, но на каждом участке со стороны города вырублены пологие сходы, по ним-то и снуют взад и вперед груженые и порожние тачки.

Солнце стремительно лезет вверх, лучи его жарят все злее и злее… Сбрасываются пропотевшие одежды. Мускулистые тела землекопов от загара золотисто-бронзовые.

Мария Петровна любуется своими «воробушками». Ничего не скажешь — хороши девчонки, одна к одной!..

Становится обидно и грустно за их опаленную молодость. Нет, не о мозолях и ссадинах на их сверкающих от пота телах думает она, а о надтреснутых, обожженных душах этих еще очень наивных человечков. Глаза ее задерживаются на миниатюрной фигуре Казанковой.

«Как-то, милая, сложится твоя дальнейшая судьба? — думает она.— Ведь за твоей изящной и хрупкой оболочкой запрятаны такие взрывчатые вещества, с которыми не сравниться ни пороху, ни тротилу! Рванет детонатор, и ничего не останется!.. Страшно!..»

Работали в этот день без перерыва на обед. Перекусывали кое-как, поочередно, чтобы не сбивать взятого темпа. Решили во что бы то ни стало выполнить сегодня бригадную норму самостоятельно, без чьей-либо помощи. Было обидно, что соседи по участку с заданием справляются изо дня в день и даже перекрывают его, а девчонки план вытянуть не могут!

Работали увлеченно. Первые признаки усталости появились где-то в половине второго. В два наступил тот переломный момент, когда кажется, что все силы исчерпаны, что лопата или лом вот-вот вывалятся из рук и пальцы уже не смогут совладать с орудиями труда.

Мария Петровна понимала состояние своей бригады, она и сама готова была рухнуть на рыжую землю и, широко раскинув руки, вдыхать каждой клеточкой усталого тела блаженный покой. «Что делать? Откуда почерпнуть свежие силы?»

Тюк! Тюк! — тюкает лом.

Еще раз!.. Еще!.. Еще!..

Неожиданно для самой себя из души ее вырвались первые строки самого дорогого революционного гимна:

Пропетые чуть ли не шепотом слова вдруг обрели крылья.

Это подхватили Сонина с Казанковой. Последующий куплет подпели не только девушки их бригады, но и соседи по участку. И вот гимн всепобеждающей справедливости и силы загремел на всю бескрайнюю степь.

И сразу куда-то отступила усталость, каменно-твердая земля и та вроде стала мягче, податливее. Лица у поющих похорошели, одухотворились. Мария Петровна вдруг почувствовала себя не сорокадвухлетней женщиной, а молоденькой девчонкой, ровесницей своему сыну и его подружкам.

Теперь она уверовала, что мускульной усталости не удастся больше сломить энтузиазма яростного духа и что задание сегодня они не только выполнят, но и перевыполнят.

Закат летом в степи так же прекрасен, как и на море. Он очаровывает яркостью и разнообразием красок, цветовых тонов и полутонов. Только что западный край неба был палевым, а сейчас он как бы напрокат взял цвет у поспевающих вишен, потом стал разбрызгивать на холмы и долины сирень, отдающую в голубизну.

— Смотрите, смотрите, какое великолепие! — обратила внимание притихших девушек Мария Петровна, протягивая руки в сторону полыхающего заката.

Прораб и учетчик, подсчитавшие их сегодняшнюю выработку, искренне удивились.

— Ну и молодцы! Ну и отличились! — похваливали они, с восхищением поглядывая на горы вынутой глины.— Оказывается, и камень слушается тех, кто подберет ключик к его характеру.

— Уж это точно,— улыбнулась Подзорова.— Как только поняли, что мы сильнее этой упрямой глины, так и дело пошло на лад. Помягчела она, сердечная…

Налюбовавшись закатом, стали расходиться по палаткам.

— Девочки, не забудьте о моей просьбе,— напомнила Мария Петровна.

— Не забудем! — откликнулись девчонки чуть ли не хором, окрыленные победой, одержанной над самими собой.

Мария Петровна разложила бумагу на ящике из-под папирос, заменяющем ей письменный стол, начала писать письмо сыну.

«Дорогой сынуля! — вывела она.— Сегодня у нас радостный день: впервые за две недели нашей работы на рубеже мы выполнили дневное задание без чьей-либо помощи. Недавние твои одноклассницы кланяются тебе и говорят, что теперь вам с Кимкой не придется хвастаться перед ними своими мозолистыми ладонями, у девочек мозоли почище ваших!

Жизнь у нас спокойная…»

— А-а-а! — раздался чей-то тревожный вскрик неподалеку от палатки.— На помощь!..

Мария Петровна бросилась к выходу.

— Кто там! — крикнула она.— Кто? Отзовитесь!..

В стороне, за кучами наваленной земли послышались шум борьбы и неясное бормотанье. Подзорова бросилась на помощь, закричав что было силы:

— Друзья, ко мне!..

У свеженасыпанного земляного бугра отчаянно боролись двое: высокий парень в шелковой рубашке и хрупкая девчушка.

«Настенька! — узнала Мария Петровна.— А это кто же?»

Парень отчаянно матерился, стараясь вырваться из цепких рук девушки.

— Пусти! — шипел он, дыша на нее перегаром сивухи.— Убью, дура!.. Ты что, рехнулась? Так иди к доктору, полечись!

— Врешь, цаца заморская, не уйдешь! — Настенька пытается вцепиться парню ногтями в холеную физиономию, но это ей никак не удается. Вот ее пальцы зацепили ворот рубашки. Затрещала лопнувшая материя. Разозленный парень бьет Казанкову локтем под сердце.

— Стой, негодяй! — Мария Петровна хватает бандита за левую руку.

— А-а, заступнички появились, ну, так пеняйте на себя! — Борис выхватывает из-за пояса стилет и грозит:

— Отскочь, говорю! Не то!..— сверкающее лезвие взлетает над ее головой.

Казанкова, хватая воздух широко открытым ртом, пытается перевести дыхание.

— Беги! — приказывает ей Мария Петровна.— Зови на помощь!

— Помо-ги-и-те! — кричит Настенька.

Слышится топот множества приближающихся ног. Борис пытается вырваться, но Мария Петровна держит крепко.

— Пусти! — в голосе Бориса бешенство и слезы.— Заколю!..

Из-за насыпи вымахивает кузнец Вася Агушев. Его грозный вид не предвещает ничего доброго. Борис от страха окончательно теряет голову. «Убьют,— думает он,— надо уносить ноги!» — Сверкнул стилет. Удар пришелся в левую сторону груди. Мария Петровна пошатнулась, но не упала, не отпустила Бориса. Тогда он ударил ее второй и третий раз. Руки ее разжались, ноги сломались в коленях, и она рухнула навзничь на горку глины. Вместе с ней упала наземь и спасенная дорогой ценой Настенька.

Борис огромными прыжками понесся в степь.

— Не уйдешь, змеюга!..— сцепил зубы Агушев, делая еще более гигантские скачки. Вот уже налитая кровью жирная шея убийцы рядом. Бандит дышал тяжело. Правая рука его по-прежнему крепко сжимала окровавленный стилет. Он не думал о сопротивлении. Его сознание подчинено одной мысли — уйти во что бы то ни стало!..

Руки Василия сжаты в кулаки. Каждый кулак кузнеца не меньше двухпудовой кувалды. Загривок врага совсем уже рядом. Очередной прыжок — и правая рука Агушева опустилась на жирный загривок. Борис как-то по-странному хрюкнул, врезаясь носом в землю. Стилет отлетел в сторону. Василий ждал, когда Борис поднимется, чтобы ударить его по подлой физиономии еще раз, но предатель продолжал лежать неподвижно.

Подбегают Сундучков, Сонина и еще двое парней.

— Чего это он? — спросила Зойка.

— Симулирует, наверное,— сказал Василий.— Боится, что бить буду… Я бы его, гада, без суда и следствия на первом же фонарном столбе вздернул!..

— И стоило бы! — согласился Федор.— Да, к сожалению, нельзя.— Эй, вставай! — чекист носком сапога прикоснулся к поверженному врагу, но тот и пальцем не пошевелил. Сундучков, аккуратно завернув стилет в платок, передал его одному из помощников, сам же наклонился над преступником, тронул его за плечо.

— Что это? Готов, никак?!

— Со страху, что ли? — удивляется Вася Агушев.— Вроде бы не с чего больше. Одна оплеуха для такого молодчика что укус комара.

— Хорош комар,— покачал головой Федор.— Чем ты его?

— Ясно чем — кулаком… Огрел один раз по холке — и все.

Вернулись к Марии Петровне. Ее уже перенесли в «эмку» начальника укрепрайона. Подоспевший врач хлопотал над тяжело раненной. На вопрос Сундучкова: «Как она?» — ответил сурово: «Больше двух часов не протянет…»

«И как мы теперь Григорию Григорьевичу в глаза смотреть будем, когда он вернется с той стороны?! — расстроенно думал Сундучков.— Не уберегли его подругу. Не уберегли… А Санька?! Как-то он перенесет эту невосполнимую утрату? Как?!»

В голос плакали девчонки, утирали слезы женщины, молча терли кулаками глаза мужчины. Шла война. Война ежеминутно уносила тысячи людей. Но такая вот смерть… в тылу, на виду у всех… это страшнее! Сильнее и боль от этой потери…