От Григория Григорьевича пришла долгожданная весточка. В ней Подзоров-старший сообщал, что пока занят напряженнейшей учебой, но через неделю отправится в длительную командировку. Писем писать не сможет, да и ему писать не следует. Особо важное можно передавать через Бородина. Сергей Николаевич будет в курсе всех его дел…

Вот и все. Но и этой весточке Санька и его мама были несказанно рады. Ничего тут не поделаешь — семьи разведчиков должны уметь ждать. Иногда ждать годами всего лишь краткого сообщения, в котором дорогой им человек сообщит, что он жив и здоров. А где он находится и что он делает, об этом домашние узнают потом, конечно, если это не очень секретно. Ну а если очень — то так ни о чем и не узнают.

Начались занятия в школе. Мужчины-учителя, что помоложе, ушли в армию. СИМ тоже ходил проситься на фронт, но ему категорически отказали. Мол, хотя командование и высоко ценит опыт старого разведчика, но… здоровье Семена Ивановича не соответствует тем высоким требованиям, которые предъявляют к военнослужащим врачи.

Это опечалило не только самого СИМа, но навело унынье и на ребят: уж если такому человеку заказана дорога на фронт, то им и подавно! А они все еще надеялись…

В минуту отчаяния их снова выручила Лена. Когда ребята пришли к Бородину и рассказали ему об Абдулке Агабабине, Сергей Николаевич поблагодарил разведчиков за ценные сведения и тут же распрощался, сославшись на занятость, перепоручив гостей жене.

Тут-то они и поведали Лене все свои горестные думы. Она раздумывала недолго.

— Вот что,— сказала Лена,— ребята вы башковитые. Хотя ваша граната и оказалась изобретением велосипеда, но руководство завода к вашим дерзновениям отнеслось заинтересованно. Вот я и подумала: а почему бы вам не оформиться учениками токарей и не начать работать? И заводу пользу посильную принесете, да и сами поднатореете в близких вашему сердцу делах, а?

— А что, идея! — Кимка погладил выпирающую из-под загоревшей кожи скулу.— Я — за, а ты, Сань?

— Подумать надо,— наморщил лоб комбриг.— С мамой посоветоваться…

Санька любил школу, а тут вдруг бросить учебу где-то на полдороге к цели… А у него цель — после школы геологический факультет Московского государственного университета. И вдруг — завод! Правда, род Подзоровых с рабочим классом связан крепкими корнями: все предки по отцовской линии были мастеровыми высокой квалификации. Да и Григорий Григорьевич в молодости начинал с токарного цеха.

— Да,— Санька погрустнел,— учебу бросать жалко, но… видимо, придется. Время такое… Каждому нужно сражаться там, куда его позовет долг!

Санька от волнения заговорил даже с несвойственным ему пафосом.

— Решено, Сань, а? — обрадовался Кимка. Урляеву уже не терпелось показать себя в новой роли. Хо!.. В свободное от работы время он такие смастерит штучки, что все ахнут! Пусть с гранатой заело, у него есть идеи почище!.. Чем, например, плоха задумка о новой подлодке. «Малютка-нырок». Сбросил ее с линейного корабля по специальным салазкам, и пошла такая лодочка: то нырнет, то вынырнет… Вроде дельфина.

— Скажу завтра. Без совета с мамой…— Санька развел руки,— не могу…

Вопреки Санькиному ожиданию, Мария Петровна отнеслась к трудовым планам сына довольно спокойно.

— Решай сам, Александр! — сказала она, зябко поводя плечами.— Война…— И заплакала.

— Мам, не надо! — У Саньки словно что-то оборвалось в груди, с глаз его будто сняли повязку, лишь сейчас он разглядел, как мать за это лето сдала — похудела, возле глаз ее четко обозначились гусиные лапки морщинок, а над правым виском появилась прядка седых волос.

— Ну хочешь, я ни на какой завод не пойду,— пообещал Санька.— И все будет по-старому…

— Нет, Сашенька, по-старому теперь уже не будет.— Подзорова усилием воли заставила себя улыбнуться.— Иди на завод! В эти дни ты там нужнее… А с учебой… Что ж, закончишь учебу после войны…

Санька обнял мать:

— Я знал, что ты рассудишь правильно, мама!..

— Я?! — горько усмехнулась Мария Петровна.— Это жизнь так рассудила, друг мой…— Она взъерошила густой чуб сына.— Гляди-ка ты,— Мария Петровна удивленно развела руками.— Санечка, когда же ты успел так вымахать? Ну-ка, подойди к заветному косяку!..

Улыбающийся комбриг подошел к дверному проему, здесь находился косяк с карандашными отметинами, фиксировавшими Санькин рост. Мария Петровна взяла линейку и карандаш — на косяке появилась новая черточка. От предыдущей ее разделяло солидное расстояние — сантиметров в десять, не меньше. Измерили.

— Одиннадцать! — гордо объявила мать.— А в общем?

— Сто шестьдесят восемь!

— Перерос меня на целых три сантиметра!..

Санька счастливо рассмеялся: минувшей весной он в классе был одним из самых маленьких. Не говоря уже о парнях, все девчонки посматривали на него сверху вниз, это не могло, конечно, не огорчать лучшего ученика класса, к тому же — командира бригады юных разведчиков.

А Настенька Казанкова возвышалась над ним чуть ли не на полголовы. И вот теперь…

— То-то я замечаю, что сынку моему все рубашки малы…

Санька взглянул на свои руки, широкие и мосластые, они выглядывали из рукавов старенькой курточки, как чужие. Санька повел плечами, курточка затрещала по всем швам.

С одеждой в последние годы было так же худо, как с питанием, вот все и поизносилось.

— Придется батины рубашки приспособить.— Мария Петровна залюбовалась своим сыном — «гадкий утенок» превратился в «лебедя», правда, «прекрасным» его пока еще не назовешь, подростковая угловатость проступает и тут и там, но плечи в размахе что твои лебединые крылья.— Перешьем по тебе и отцов капитанский костюм.

В канун войны начальник Каспийского рейдового пароходства наградил Григория Григорьевича и его помощника Бородина суконными командирскими костюмами.

— Ну ка, примерь! — Мария Петровна вынула из сундука черные, слегка расклешенные брюки и темно-синий суконный китель. Санька примерил их.

— Брюки вот здесь подогнем, а вот тут сделаем выточки, и будет неплохо…— Мария Петровна по ходу дела помечала мелком, где что надо ушивать. А китель и вовсе оказался впору.

— Странно?! — удивился Санька.— Неужели я папу догнал? Но ведь у него рост — метр восемьдесят, а в плечах он и сейчас будет вдвое шире меня.

Мария Петровна лукаво рассмеялась.

— Это отец для тебя расстарался. Перед отъездом сходил на склад и обменял свой пятьдесят четвертый размер, рост третий, на сорок шестой… рост тоже третий.

— Выходит, заговор? Против меня?! — Санька лихо отстукал чечетку. Этим летом они с Кимкой уже дважды побывали на танцах. Так что Санька легко представил, как он в новом костюме заявляется в клуб… Все знакомые девчонки ахают, и каждая спешит протянуть ему руку для танца…

Об этом же подумала и счастливая мать.

На другой день Кимка и Санька с метриками и комсомольскими билетами в кармане, имея в подкреплении представительницу заводского комитета комсомола Лену Бородину, предстали перед очами начальника отдела кадров Ивана Ивановича Краснобеева. Иван Иванович всю жизнь прожил на том же знаменитом острове, что и наши герои, и потому чуть ли не всех заводчан знал по имени-отчеству.

— Пожаловали? — встретил он их кислой улыбочкой.— В военкомате небось дали по шеям, так теперь вот на завод!.. А учиться кто будет?! Кто после войны цехами и заводами командовать станет, а?

Ребята не ожидали такого приема, им казалось, что они совершают что-то вроде подвига, расставаясь со школой, а тут…

— Но, Иван Иванович! Заводской комитет комсомола,— начала было Лена, но Краснобеев перебил ее:

— Знаю, Бородина! Я ведь не потому, что не рад их приходу, рабочие нам сейчас очень нужны! — Он стукнул сухонькой ладошкой по столу и закашлялся. У Краснобеева была хроническая астма, потому его и усадили в кресло начальника отдела кадров, его, классного фрезеровщика!

Когда приступ окончился, Иван Иванович дрожащей рукой смахнул платком со лба и с висков росинки пота и грустно закончил:

— Жаль мне их! Головастые ребята!.. Таким бы учиться да учиться!.. Верю, академиками бы стали!.. Ну да война!..— Он снова стукнул сухонькой ладошкой по столу.— Ничего, видно, не поделаешь! Давайте ваши документы… Паспортами, чай, еще не обзавелись?

— В декабре! — солидно доложил Кимка.— А он — в апреле сорок второго…

— Так ведь, по инструкции,— глаза у Ивана Ивановича заискрились хитрой усмешкой,— оформить вас на работу не могу… Вот когда получите паспорта, тогда и приходите.

Ребята растерялись.

— Иван Иванович, какая тут инструкция! Ведь война! — рассердилась Лена.

— Ну, если война, тогда… Краснобеев подмигнул,— тогда мы об этой инструкции просто позабудем!..

Ребята облегченно вздохнули.

— Где ваши заявления?

Мальчики протянули листочки из ученической тетради в клеточку, где каллиграфическим почерком была изложена их просьба о зачислении на завод «Октябрь» учениками токарей.

Иван Иванович полюбовался заявлениями, похвалил даже за стиль и чистоту и тоже аккуратненько на уголке наложил резолюцию красным карандашом: «В приказ…» И поставил незамысловатую подпись: «И. Красно…» А пониже — число и год.

— Зайдите в соседнюю комнату, там вам выдадут пропуска и расчетные книжки. Потом снова сюда загляните! Желаю вам… Впрочем,— Краснобеев усмехнулся,— идите… Пожелать вам всяких благ я еще успею…

Через полчаса Санька и Кимка под командой Лены Бородиной важно шествовали к заводской проходной. Охранник, знавший Лену в лицо, спросил только:

— С тобой, что ли?

— Ага,— подтвердила Бородина,— как здоровье-то, дядя Петя?

— Слава богу, прыгаю понемногу! — рыжеусый остроглазый старичок подмигнул.— Проходи, рабочий класс!

— А пропуска? — растерялся Кимка.— У нас же пропуска!

— А без оных я вас и не пропустил бы! — Хитренько сощурился усач.— Глядите, чтобы документы эти всегда при вас были!

— Не забудем! — пообещал Кимка.

Шагали по булыжной дороге, миновали котельный и меднотрубный цеха, оставили в стороне заводоуправление. Корпус механического цеха среди других корпусов выделялся и своими более крупными размерами и какой-то воздушностью. Сквозь широкие и высокие окна внутрь вливались целые потоки света.

В цех вошли с северного входа, через калиточку, прорезанную в массивных воротах. Ворота открываются не часто: лишь тогда, когда в цех надо вкатить на вагонетках громоздкий гребной вал или еще какую-то массивную деталь, в повседневности же рабочие пользуются калиточкой, которую соорудил во время субботника лучший токарь завода Александр Захарович Захаркин, токарь-универсал седьмого разряда.

Сначала попали в слесарный цех. Над верстаками, у тисков, с напильниками в руках, колдовали слесари. Чуть левее, ближе к инструменталке, урчали, как сытые коты, сверлильные станки. Еще левее, возле конторки, у окон, по-шмелиному жужжали ДИПы. Их было шесть. Здесь вытачивались самые что ни на есть ювелирные вещи. С сентября ДИПы перешли на трехсменную работу. Нагрузка на станки все возрастала и возрастала. Обо всем этом ребятам сообщила Лена.

— А Захаркин вон на том работает! — Лена указала на станок, за которым виртуозничал двадцатилетний цыганистый парень.

— Это он?! — спросил шепотом Санька.

— Нет, выученик его,— в ее тоне проскользнуло явное пренебрежение.

— Плохо работает? — спросил Кимка.

— Не плохо, но…— Лена помолчала, подбирая, как видно, наиболее точное определение виртуозу.— Ловчила он,— наконец жестко отрезала она.— Шибко деньге кланяется!

— А здесь кто? — Санька указал глазами на зажатую станками в углу конторку.

— Учетная группа цеха — табельщицы, нормировщицы, мастера слесарного…

— А главное начальство? Там? — Санька махнул рукой по направлению рельсов, убегающих в глубь цеха.

— Там…— Лена повела ребят дальше, едва успевая отвечать на поклоны и реплики, по которым нетрудно было понять, что Бородину здесь знают и любят.

— А инструментальный здесь! — Лена показала куда-то на потолок. Мальчики подняли глаза и увидели на внутренней стене ленты окон не только второго, но и третьего этажей.

Поравнялись с огромными немецкими станками, занимавшими по центру заметное место. За одним из них над коленчатым валом колдовал молодой богатырь.

«Вот это росточек! — восхитился Санька.— Метра два, не меньше!..»

— Два метра и семь сантиметров,— шепнула Лена, словно угадав его мысли.

— Привет Леночке Бородиной! — громыхнул парень на весь цех.— Это что за витязи следуют за нашей комсомольской принцессой? Уж не пажи ли?

— Привет, Алеша!.. Не угадал!.. Идет смена нашим старикам, таким, как ты!.. Говоров у себя?

— У себя, во дворце…— Алеша нацелил смеющиеся глаза на ребят.— Вот что, рабочий класс, проситесь-ка вы ко мне! Не обижу.

— А нас и не обидишь, даже если захочешь! — заелся Кимка.

— Ого, ершишка, да еще с колючками!.. Такие мне нравятся. Уж тебя-то я непременно возьму под свою державную длань!

«А парень, видать, начитанный! — подумал с уважением Санька.— Вот тебе и рабочий класс! А что, к нему в ученики — разлюбезное дело! Буду проситься!»

Кимке же Алеша Рогаткин чем-то не показался.

— К этому громиле я ни за какие коврижки в ученики не пойду,— сказал Кимка Лене. Та удивилась.

— За что же такая немилость? Алеша — парень что надо, и токарь большого полета, хотя ему всего лишь двадцать.

— Станок не понравился,— соврал Кимка, но соврал наполовину. Станок действительно не пришелся ему по вкусу, слишком громоздкий, но и «ершишка» тоже кое-что значил.

— А я пойду! — в глазах у Саньки заплясали развеселые огоньки.— С таким мастером не заскучаешь!

— Это точно,— согласилась Лена.— Впрочем, сейчас не то время, чтобы скучать.

Возле «дворца» начальника цеха — трехметровой застекленной конурки, неподалеку от центральных выходных ворот, весело распевал свои рабочие песни французский полуавтомат. За ним стоял скуластый сутуловатый парень, его маленькие сонные глазки глядели на мир настороженно — как бы их не обжулили! — и оценивающе — мол, а сколько ты, мил человек, червончиков стоишь?

— Здрасте! — кивнул парень подобострастно. Лена нахмурилась, но ответила:

— Здравствуйте, Федор Семенович.

— Ученичков ведете?

— Учеников.— Лена всем видом давала знать скуластому Федору Семеновичу, что в разговоры с ним она пускаться не намерена. Но токарь сделал вид, что неприязни он не замечает.

— Ученичков, значит! — повторил он.— Это хорошо! Смена, так сказать, представителям стареющего рабочего класса! Нам то есть…— Он рассмеялся, обнажив мелкие белые зубы: как видно, с зубной щеткой они в дружбе.— Хорошо! — продолжал Федор Семенович, встряхивая куцей темной челкой, свисающей на лоб клинышком.— Мне бы одного паренька… Станок хороший!.. Сам я человек тверезый…

— Вам? — удивилась Лена.— Но ведь с учениками-то мороки ой сколько!..

— Морока морокой, а за выучку ученика деньги тоже не лишние…

— Так вот оно в чем дело! — Лицо Лены даже прояснилось. Нет, Федя-бредя верен себе, а она-то было подумала, что в парне рабочая совесть вдруг пробудилась. Правду сказал великий русский писатель: «Уж если кто рожден кулаком, так в ладонь его не разожмешь!»

— Вот это станок так станок! — Кимка не в состоянии отвести глаз своих от великолепного французского.— На нем бы я поработал с полным удовольствием!..

Станок и вправду покорял чистотой своих линий, какой-то конструкторской завершенностью. Даже глаз новичка легко угадывал его покладистый характер.

— Ну что ж, можно попросить, чтобы тебя назначили учеником к Сундучкову.

Кимка согласно кивнул головой: «Сундучков так Сундучков! Смешноватая фамилия, ну и что? Разве в фамилии дело. Урляев — тоже не Пушкин и не Ломоносов, звучит не очень-то, но от этого он, Кимка, хуже не стал…»

Александр Александрович Говоров принял ребят приветливо. Это был мужчина средних лет, высокий, сухощавый, с умными глазами на подвижном лице. Когда он улыбнулся, лицо его стало лучиться. Этому, наверное, способствовали два верхних резца, одетых в золотую коронку.

«Шикарно! — отметил про себя Кимка.— Как только заработаю подходяще, тоже вставлю два… нет, лучше три золотых!»

— Рад познакомиться! — Александр Александрович протянул широкую сильную ладонь.

— Александр Подзоров!

— Ким Урляев!

— Это не те ли знаменитые краснокожие, что наш завод спасли от взрыва?

— Те самые! — Лена горделиво вскинула головку. Нет, не потому, что она сама была причастна к подвигу, о котором напомнил Говоров, она радовалась за ребят, что не забывают об их замечательных делах даже такие занятые люди, как Александр Александрович.

— А как же со школой? — Говоров погрустнел.— Понимаю… Решили правильно… Рабочие руки сейчас на вес золота… Поступаете по-мужски… По-комсомольски!.. Ну, поздравляю вас, товарищи,— на слове «товарищи» он сделал особое ударение,— со вступлением в ряды славного рабочего класса! Держите трудовую марку так же высоко, как наши лучшие мастера, Захаркин, например, или… Рогаткин!

— Александр Александрович,— подал голос Санька,— если можно, назначьте меня в ученики к Рогаткину…

— Уже познакомились? Добро! Алеша — человек редкостной души, у него есть чему поучиться! Ну а у тебя, Урляев, тоже есть пожелание?

— Мне бы на французском научиться. Больно станок пригож!

— Станок действительно пригож, а вот мастер… Ну да ладно, токарит Сундучков со знанием дела и нормы даже вдвое перекрывает, а вот…— И он развел недоуменно руками.— Впрочем, сами поймете, когда присмотритесь… Идите!.. Завтра в восемь утра быть на месте!.. Не опоздайте!..— Говоров еще раз пожал ребятам руки и занялся нарядами, которые возвышались на столе толстенными пачками.

Окрыленные ласковым приемом, Кимка с Санькой уходили с завода с неохотой. Им бы в пору немедленно встать за станки, чтобы приобщиться к великому делу созидания нужных вещей.

Но ведь родные ждали их с нетерпением. Не потому ли они и устремились к дому?