Сергей Николаевич Бородин и Лена Джурба сразу же после женитьбы получили «шикарную отдельную жилплощадь» — им отвели двенадцатиметровую каюту на старом плавучем дебаркадере. Плавучим его можно было назвать условно, ибо вот уже третий год как его повидавшее виды стальное днище покоилось на песчаной косе, хотя в борта еще продолжали пошлепывать несердитые волжские волны. Когда-то это была крупнейшая на Каспии грузопассажирская шхуна, курсировавшая по маршруту Астрахань – Махачкала – Баку – Красноводск – Астрахань. Ее две могучие мачты, разряженные гирляндами парусов, выдерживали натиск любых штормов. Бороться со стихией в штормовую погоду кораблю помогала паровая машина в сто лошадиных сил. В молодости шхуна носила гордое имя «Циклон», после революции военморы дали ей еще более гордое название — «Мировая революции».

И вот теперь корабль превращен в плавучее общежитие…

Высокие борта корабля покрашены кузбас-лаком. Дощатая палубная надстройка, некогда белая, по мановению волшебного карандаша коменданта общежития стала грязновато-желтой. Зато тонкая, но высокая труба с красной полоской у верхней части белизной может поспорить с лебедями.

Машинное отделение и кочегарка расположены в кормовом отсеке корабля. Машину за ненадобностью давным-давно, конечно, выкинули. Зато котел служит верой и правдой круглый год. Летом пар поддерживается для горячей воды, чтобы бригады чернорабочих, занятых на зачистке мазутных барж, могли в положенное время искупаться в баньке. Зимой корабль обогревает команды стоящих на ремонте судов.

В этот удивительный рай и была допущена семья Бородиных.

Вечером, во второй понедельник сентября тысяча девятьсот тридцать девятого года, два долговязых подростка с замиранием сердца ступили на трап, положенный с борта «Мировой революции» на обрывистый берег, укрепленный каменной стеной. Одеты ребята были по тем временам хотя и не блистательно, но вполне прилично. На них были костюмы из школьного черного сукна, на фоне белых рубах особенно ярко алели пионерские галстуки, а на ногах горели надраенные до блеска ботинки. Это были Санька и Кимка. По всему было видно, что они идут к кому-то в гости.

— Сань, а где его каюта? — спросил Кимка, хмуря светлые обгоревшие брови.

— Каюта? — спросил Санька.— А внизу, третья по правому борту.

Меткая Рука внимательно осмотрел пунктирную дорожку иллюминаторов, вытянувшуюся вдоль всего борта, и изрек:

— Как совиные глаза!

Кимка прищурился:

— А по-моему, как пуговички на баяне…

Из кочегарки вынырнул патлатый малый с мазутной паклей в руках, подозрительно посмотрел на мальчишек и густым басом пророкотал:

— Это что еще за гуси-лебеди, швабру вам в бок! А ну улепетывайте отсюда без оглядки!

Парень был невысок ростом, но плечист и крепкорук. Санька с Кимкой сразу же сделали правильный вывод — с таким лучше не связываться: накостыляет по шеям в два счета и плакать не позволит. И потому миролюбиво откликнулись:

— Товарищ механик, мы — в гости…

«Товарищ механик» парню понравилось, и он продолжил уже с меньшей задиристостью:

— Знаем мы таких гостей! — патлатый лихо сплюнул за борт,— Стащут паровой котел, а потом ищи их свищи!

Мальчишки удивленно вытаращили глаза:

«Котел?! Разве можно утащить паровой котел?! Да его и слон-то с места не сдвинет!.. В своем ли уме этот задира?!»

— Ты что, чокнулся малость? — не удержался Кимка.

— Я тебе сейчас покажу «чокнулся», обрубок собачьего хвоста! — И парень стал закатывать рукава замасленной спецовки.— Струсили? — поинтересовался патлатый.

— Еще чего!.. Просто не хотим портить ваш портрет! — вызывающе ответил Меткая Рука, делая два шага назад.

— А вот я не боюсь попортить ваши карточки, ни-ни! — и парень решительно двинулся на Кимку с Санькой.

— Стоп, Кешка! Полный назад!.. Опять затеваешь драку, да с моими гостями?!

Ребята чуть не подпрыгнули от радости: перед ними стоял улыбающийся Сергей Бородин. Он был в красной трикотажной футболке и синих спортивных штанах. Ноги его покоились в рваных шлепанцах. Широкие, борцовские плечи лейтенанта излучали такую силу, что мальчишкам стало весело. Если дело дойдет до сражения, Сергей Николаевич этого длиннорукого Кешку завяжет двойным узлом и вышвырнет за борт, не крякнув.

— Что же это, Кешка, получается, снова за старые «художества» принимаешься? —укоризненно сказал Бородин.

— Выдумываете, Сергей Николаевич!.. Стану я связываться с детсадом!.. Я их… на страх проверял…— круглые карие глаза патлатого смеялись,— а ребята оказались не из робких…

— Уж это точно,— подтвердил Бородин, понявший по надутым физиономиям ребят, что они за «детсад» разобиделись не на шутку.— Это, Кеша, народ проверенный. О Степке Могиле слыхал?

— А как же! — искренно удивился Копира.— Неужто это они его заарканили?

— Они!..

— Молодчаги!.. Тогда, хлопцы, прошу прощения.— И Кешка протянул ребятам широкую крепкую ладонь,— Будем знакомы. Иннокентий Кнопочка, кочегар.

И хотя у кочегара фамилия да и физиономия невольно вызывали на губах улыбку, ни Кимка, ни Санька не засмеялись. Они отрекомендовались просто и серьезно:

— Кимка Урляев…

— Александр Подзоров…

Кешке это понравилось.

— Вы, хлопцы, вот что, ежели вам когда-нибудь в чем-то туго придется — шпарьте прямо ко мне. Кешка Кнопочка друзей в беде не оставит! — и он, озорно подмигнув, расхохотался, обнажив прекрасные белокипенные ровные зубы.— А ведь могли бы и подраться, опоздай Сергей Николаевич минуток на пяток!..

Этот детский беззаботный смех окончательно покорил ребят. На их лицах расцвели ответные улыбки, и они пообещали:

— Мы к тебе придем, Кеша, обязательно придем, даже не дожидаясь, когда нам станет «туго»…

— Добро!.. Моя каюта — номер тридцать три, крайняя слева!

Ребята еще раз обменялись с Кешкой крепким рукопожатием и вслед за Бородиным нырнули в корабельный трюм по крутому металлическому трапу.

На улице едва смеркалось, а в жилом отсеке корабля ярко горели лампочки. Мальчики огляделись. Они находились в длинном узком коридоре. По правую и левую стороны коридора-пенала располагались каюты. Каждая каюта имела свой номер. У Бородиных на двери красовалась цифра 28.

Прежде чем войти в жилье самому или пропустить туда ребят, Сергей Николаевич робко постучался:

— Лена, нам можно?

— Конечно! — Дверь распахнулась, и сияющая Лена Джурба (теперь уже Бородина) пророкотала нарочито огрубленным голосом: — Вваливайтесь, Змеи Горынычи! Сейчас пировать будем!..— И уже своим, обычным, добавила: — Входите, миленькие мои, рада вам несказанно! Наверное, целую вечность не виделись, не меньше!.. Ужас, как соскучилась!..

— Так уж и вечность?! Так уж и соскучилась?! — съехидничал Кимка.— А Сергей Николаевич?..

— А что «Сергей Николаевич»? — расхохоталась Лена.— Так он уже надоел!! — и посмотрела на мужа таким нежным взглядом, что ребята смутились и невольно вспомнили о своих подружках: вот бы те на них так посмотрели?

Лена, приготавливая торжественный ужин, мимоходом погладила мужа по плечу.

Санька усмехнулся своим мыслям.

«А что, если бы меня Настенька вот так погладила? — подумал он.— Понравилось бы мне это или не понравилось?»

Подумал-подумал и не смог ответить.

«Лезет же в голову всякая ерунда!.. «Понравится — не понравится»,— рассердился он на самого себя.— Тут дело государственной важности, а он о какой-то там любови-моркови!..»

Захлопотал и Сергей Николаевич возле стола: открыл банку консервов «Осетр в масле», откупорил бутылку с лимонадом, нарезал аккуратными ломтиками белый хлеб.

— Вы вот что, ребята,— между делом говорил Бородин,— вы к нам почаще заглядывайте, а то эта серьезная женщина со свету меня сживет! Видите ли, скучно ей со мной! А вы народ молодой, веселый…

— Ладно уж прибедняться-то,— шмыгнул носом Кимка,— не маленькие, видим, как вам «плохо» без гостей!.. А мы пришли не баклуши бить, а по делу…

— И мы это вдвойне ценим! — продолжала розыгрыш сияющая хозяйка. Она была так хороша, что на нее нельзя было без восхищения смотреть.

Мясные пироги, с капустой, ватрушки, пончики с повидлом… Всему было воздано должное — даже консервам!..

Торжественный ужин подходил к концу, а настоящего разговора все не было. Краснокожие хмурились. Уловив перемену в настроении, Бородин бросил свои шутки-прибаутки.

— Лена, знаешь ли ты истинную причину визита этих прославленных следопытов, а? Не знаешь. И я не знаю, но… догадываюсь. Их, наверное, интересует одно-единственное — что же стало с Быком, то бишь с Чемодан Чемодановичем? Не так ли?

— Угу,— буркнул Кимка.— В яблочко попали!

Бородин стал серьезным.

— По правилам, вам этого знать не положено, но… в жизни бывают исключения… Итак, будем считать, что вы люди исключительные, поскольку все время сталкиваетесь с этим матерым врагом Советского государства. Кто знает, может быть, ваши тропинки снова перехлестнутся. Как тогда поступать, вы уже предупреждены. Враг есть враг, он шутить ни с кем не будет. С любым расправится, кто попытается ему помешать, будь то женщина, будь то ребенок. Сами на практике убедились…

В данном случае ни игры, ни самодеятельности быть не должно. А потому о Быке вы должны знать все, все то, что известно мне.

Настоящая фамилия Чемодана Чемодановича не Пятка и даже не Синьковский, а Зубов Ерофей Лукьянович. Софроном Пяткой он стал уже в Белужьем, после революции. До Октября он жил в одной из северных деревенек под Архангельском, имел лавку, торговал всем, что нужно деревенскому жителю — от седел и гужей до сахара и соли… В германскую войну поставлял что-то для армии, разбогател, построил галантерейный магазин в Архангельске. Во время Февральской революции дело прикрыл, все пораспродал и исчез. Где он был до тысяча девятьсот двадцатого года, никто не знает… Потом вынырнул в Белужьем. Приехал в село с больной женой и пятью ребятишками. Отрекомендовался рыбаком Софроном Пяткой.

В Белужьем все мореходы искони мастера глубинного лова, промышляли с незапамятных времен красную рыбу, добывали черную икру для купцов-толстосумов. Жили довольно безбедно. Думали, и Софрон тем же займется. А он нет, присмотрелся к сельскому житью-бытью, купил по сходной цене у кулака Муратова пятистенную избу и торговлишкой стал заниматься помалу, спичками да солью. Доход вроде бы не ахти какой, а зажил Софрон крепко. Так крепко, что, когда в стране нэп объявили, Софрон огромный каменный лабаз отгрохал, рыбу принимать стал у красноловцев, лавку расширил, товаров понавез видимо-невидимо: тут и мука, и колбасы копченые, и сахар, и мануфактура разная, а также рыболовные снасти…

Новый дом под цинковой крышей выстроил в центре села, неподалеку от церкви. Но, удивительное дело, счастья в семье от этого не прибавилось. Жена Софрона по-прежнему чахла, ходила в одном и том же застиранном, залатанном ситцевом платье. Дети тоже обновами похвастаться не могли да и питались худо: хлеб да квас — вот и вся их еда.

Местные дружки-богатеи пытались на Софрона воздействовать, стыдили его: мол, «тысячник», а семья в дранье ходит. А Пятка — ни в какую! Дескать, «стыд — не дым, глаза не ест, а денежка счет любит…»

Через три года у Пятки деньжищ было — хоть лопатой греби!.. А из домочадцев в живых только двое осталось — дочка старшая да сынок,— остальные все от чахотки умерли. Первой в могилу ушла жена. А Софрону хоть бы что — помолодел, глаже стал…

Через год после кончины жены новой подругой жизни обзавелся. Прикатила к нему в Белужье из города Покровска рыжая тощая немка Эльза Карловна Шульц.

«Эта былинка тоже долго не проскрипит»,— жалели ее поначалу сердобольные рыбачки. Но «былинка» оказалась покрепче иного дуба. Могучий Софрон без ее ведома и пикнуть не смел, ни в еде, ни в одежде она, конечно, себя стеснять не стала. На все пальцы золотые кольца да перстни нанизала, в уши — серьги, а на шею — бусы из отборного жемчуга.

Селедкой ее окрестили. Держала Селедка в страхе божьем не только работников и работниц, но и падчерицу с пасынком. Сведет брови к переносице, подожмет губы-ниточки, и все в доме Пятки дыхнуть боятся. А если кто слово поперек скажет, затрясется вся от злости и завизжит: «Да как вы смеете? Я вам не какая-нибудь…» Но тут же и спохватится, не смея во всеуслышание объявить, что она урожденная баронесса фон Шульц.

Тут самый дерзкий чертыхнется только про себя и уйдет не солоно хлебавши.

Хуже всего приходилось Грунюшке, дочери Софрона. Мачеха, что называется, не грызла ее, а поедом ела. Прямо как в сказке о злой мачехе и доброй падчерице. Пожалуется, бедная, отцу, а тот вместо защиты так глянет, что ей дурно сделается.

Только и было света у Грунюшки, что с подружками-батрачками добрым словом перемолвиться.

Когда в Белужьем стало организовываться товарищество рыбаков, Грунюшка записалась в него одной из первых. В ту пору ей минуло шестнадцать лет. Записалась вместе с женихом своим, бедным, но работящим парнем. Ушла из дому.

Когда же она месяц спустя пришла к отцу за своим немудреным имуществом, Софрон выгнал ее. Впервые разгневалась смирная девушка, пригрозила скопидому, что если он не отдаст ей ее зимнюю одежду и обувку, пойдет в сельсовет и найдет на него управу.

Взбеленился Софрон, кровь ударила ему в голову, заревел он, как разъяренный бык, схватил пятипудовый якорь — то, что под руку подвернулось,— и запустил в непослушную дочь.

Та еле увернулась, убежала с отчего двора и поклялась никогда больше туда не возвращаться.

Через неделю ушел от отца навсегда и двенадцатилетний сын. Нашел приют у сестры, в школу учиться пошел…

Конец нэпа Софрон каким-то десятым чувством учуял. Загодя все свои богатства в золото обратил, оба дома за полную цену продал, набил чем-то два десятка чемоданов, забрал свою тощую Селедку и укатил на попутном моторе в Астрахань. А оттуда морем до Баку и дальше, на юг куда-то…

В каком городе они осели, никто не знает.

В Белужьем снова Софрон появился в середине тридцатых годов, когда колхозы уже на ноги вставать стали. Покаялся Пятка, поплакался на судьбу: дескать, пароход их на Каспии попал в аварию, под Дербентом его перевернуло. Не то, что там какие-то пожитки, чуть ли не все пассажиры погибли, в том числе и Карловна пошла ко дну. Лишь ему, Софрону, чудом удалось спастись — бревно подвернулось под руки, на нем и доплыл до берега.

«Потом бедовал на нефтяных промыслах — нефть из земли качал на нужды советской индустрии» — так объяснил Софрон свое долгое отсутствие. Попросил принять его в рыболовецкую артель, ибо теперь он не кто иной, как «чистокровный пролетарий»! Даже о партии заикнулся: хочу, мол, коммунистом стать…

В партию его, конечно, не приняли, а в колхоз записали. Вот тут-то и развернулся Пятка, стал работать так, что лучших рыбаков позади оставил. На собраниях — тоже не отмалчивался, всегда одним из первых выступит и выступит толково! Активист, да и только! Через год Софрона выбрали в правление, а через два — стал он у председателя правой рукой. Председатель, бывший буденновец, много раз рубанный и стрелянный казаками, часто болел. Софрон в это время за главное начальство в колхозе оставался.

Тут-то он и показал себя, дело повел так, что вконец развалил общественное хозяйство.

Стали коммунисты разбираться, что к чему, хотели взять за жабры Софрона да на солнышко! Но Пятка снова вывернулся, бежал из Белужьего, зарубив топором секретаря партячейки, который пришел его арестовывать.

Ходили слухи на селе, что Софрон бежал за рубеж, в Германию… к своей худосочной баронессе.

В прошлом году Пятка снова объявился, вынырнул из небытия на судоремонтном заводе «Октябрь», то есть на нашем родном заводе. Лена его узнала и сообщила куда следует…

Остальное вам известно,— Бородин перевел дух и снова принялся потчевать ребят плюшками-ватрушками.

— А что на озере произошло? — спросил Кимка.

— Как что?! Вы же знаете.

— Знаем, да не совсем,— подал голос Санька,— сгорел он или его арестовали?

Ни то ни другое… Снова сбежал. Потому-то я вам и рассказал о Софроне все, что знаю сам… Этого вражину надо знать хорошо, чтобы не дать осечки при следующей встрече. Хитрый, ловкий, осторожный, и в то же время наглый и решительный. Будьте зоркими, глядите в оба! Сами против него ничего не предпринимайте, чуть что заметите — ко мне или к Санькиному папе. Все. Это приказ!

— Дядя Сережа, Сергей Николаевич! — взмолился Кимка.— А остальных бандитов задержали? Тех, что были с Софроном?

— Задержали и не только их,— рассмеялась Лена.— А как это произошло, знают только те, кому надо знать. Сережа даже мне не рассказал, как я его ни просила!

— Ну, поскольку они невольные участники операции на озере, кое-что приоткрою моим славным помощникам.— Бородин стал очень серьезным.— Условие остается прежнее — никому ни слова о том, что узнали и узнаете про Пятку — Быка.

На этот раз он сумел от нас скрыться потому, что превратился в рыбу. Ну, не в полном смысле этого слова, а приблизительно. Был у него на особо опасный случай припрятан легкий водолазный костюм, с запасом кислорода на час подводного путешествия… Но об этом никто не знал, даже его сообщники…

Когда на озере запахло жареным, Пятка напялил на себя специальную маску и уплыл.

Об этом нам стало известно лишь сутки спустя, когда на другом берегу озера обнаружили испорченную беглецом маску и использованные кислородные баллоны.

Далеко Бык не ушел, где-то отсиживается до поры до времени. Взять его мы возьмем, но не это сейчас главное. Главное — выявить все его связи. Время тревожное. В воздухе пахнет большой войной. Столкновения с японцами — это лишь вражеская разведка для более серьезного дела. Вы — пионеры, а скоро и в комсомол вступите. Будьте бдительны!

Лица у хозяев дома и гостей посуровели. Ребята поднялись и стали прощаться.

Поднялись на верхнюю палубу. Было темно. Постояли, помолчали, собираясь с мыслями. Кашлянули, давая знать Кешке, что они наверху.

В ответ раздалась разудалая песня «Раскинулось море широко…». И лихой кочегар предстал перед ними собственной персоной, объявив: «А вот он и я!..»

Поглядев на небо, определили — быть грозе! Все оно было забито плотными жирными тучами.

— Ну, ладно, ребята, топайте побыстрее домой,— поторопил их Кнопочка,— а то дождь прихватит. Приходите ко мне в любое время, после школы, конечно! Сами соображаете — ученье свет, неученость — тьма!

Где-то в отдалении пророкотал гром. Краснокожие со всех ног припустились домой, договорившись о встрече.