— Сколько грузовиков стояло в это время у ее дома?

— Четыре! Два мебельных фургона от конторы Морена, одна цистерна с бензином и большой грузовик.

— Вы ели вместе с другими шоферами?

— Мы сидели втроем. Остальные ели за соседним столиком.

— В каком порядке вы ушли оттуда?

— Я не заметил, как вышли остальные. Я ушел последним, так как хотел дозвониться в Париж.

— Кому вы звонили?

— Хозяину. Хотел сказать, чтобы в Мулене мне приготовили поршневые кольца. Я заметил дорогой, что мотор барахлит и что третий цилиндр…

— Ладно! Как, по-вашему, сильно вы отстали от ваших товарищей?

— Я тронулся минут через десять после второго мебельного фургона. Но я иду на большей скорости, и он должен был быть километрах в пяти впереди меня…

— А легковую машину вы увидели только в момент столкновения?

— За несколько метров. Но я уже не успел затормозить.

— В машине не было никакого света?

— Никакого!

— А вы не заметили, сидел ли кто в ней?

— Мне трудно сказать. Шел дождь. Дворники у меня работают неважно… Я знаю только, что, когда машина ушла под воду, мне показалось, будто кто-то барахтается в темноте. Потом мне почудилось, что зовут на помощь.

— И еще вопрос: у вас в ящике под сиденьем я увидел прекрасный электрический фонарь… Почему вы им не воспользовались?

— Сам не знаю. Растерялся. Боялся, как бы мой грузовик не скатился в Луэн.

— Когда вы проезжали мимо гостиницы, там был свет?

— Может, и был.

— Вы часто ездите по этому шоссе?

— Два раза в неделю.

— Вам не пришло в голову позвонить из гостиницы?

— Нет, я подумал, что Монтаржи близко, и поехал туда.

— Пока вы бродили вдоль берега, никто не мог спрятаться в кузове вашей машины?

— Не думаю.

— Почему?

— Ему пришлось бы развязать веревки на брезенте.

— Благодарю вас. Разумеется, вы пока останетесь здесь, в моем распоряжении.

— Ну, раз это может помочь…

Единственной его заботой было плотно поесть и крепко выпить. Мегрэ видел, как он тут же направился в кухню и заказал завтрак на полдень.

На кухне хозяйничала г-жа Розье, худая, с желтым лицом женщина, сбившаяся с ног от неожиданного наплыва клиентов. К тому же она никак не могла пробиться к телефону, который осаждали журналисты, и не могла передать в город заказ на продукты.

Молоденькая служанка Лили с чересчур смышленым для своего возраста личиком шутила со всеми, подавая аперитивы, а у хозяина за стойкой не было ни минуты свободной.

Стоял мертвый сезон. Летом здесь останавливались туристы, влюбленные парочки и рыболовы, а осенью лишь изредка заглядывали охотники из Парижа, арендовавшие здешние угодья, они заказывали себе обед на определенный день.

Розье заявил Мегрэ следующее:

— Позавчера вечером приехала молодая пара в серой машине, в той самой, что вытащили из реки. Я сразу решил, что это новобрачные. Вот листок, который они заполнили.

Почерк на листке был острым и беспокойным.

«Жан Вербуа, 20 лет, агент по рекламе, проживающий в Париже, улица Акаций, 18».

В ответ на вопросы листка: «Едет из Парижа, направляется в Ниццу». И на обороте, отвечая на вопросы о своей спутнице, молодой человек написал наискось через весь листок: «С женой».

Эти сведения уже были сообщены в Париж, там наводили справки на улице Акаций в XVII округе, неподалеку от гаража, где была куплена машина.

— С ним приехала очень хорошенькая девушка лет семнадцати-восемнадцати, — продолжал хозяин. — Я называл ее, говоря со своими, розанчиком. На ней было слишком легкое, не по сезону платье и пальто спортивного типа.

— У них был багаж?

— Один чемодан. Он все еще наверху, в комнате…

В чемодане оказалась только мужская одежда и белье. Как видно, отъезд таинственной девушки был неожиданным.

— Они не показались вам встревоженными?

— Как будто нет. По правде говоря, они больше думали о любви и добрую часть вчерашнего дня провели у себя в комнате. Они заказали завтрак в номер, и Лили заметила, что не слишком-то приятно обслуживать людей, которые даже и не думают скрывать свои чувства перед посторонними. Вы меня понимаете…

— Они не сказали вам, почему, отправляясь в Ниццу, они остановились всего в ста километрах от Парижа?

— Думаю, им было безразлично, где остановиться, лишь бы запереться в комнате.

— А машина?

— Она стояла в гараже. Вы ее видели… Хорошая машина, но старого выпуска; словом, такая, какую покупают люди не слишком богатые. Вид приличный, и стоит дешевле, чем новая модель…

— Вы не полюбопытствовали открыть багажник?

— Я никогда себе не позволил бы ничего подобного.

Мегрэ пожал плечами. Порядочность хозяина не слишком бросалась в глаза, и, кроме того, он знал, насколько люди этой профессии любопытны.

— Короче говоря, они собирались вернуться к вам ночевать?

— Да, пообедать и переночевать. Мы ждали их до десяти вечера и только тогда убрали приборы со стола.

— В котором часу машина вышла из гаража?

— Погодите… Уже стемнело. Думаю, около половины пятого… Я решил, что, насидевшись в комнате, молодые люди захотели развлечься, съездить в Монтаржи или еще куда-нибудь. Чемодан остался наверху, и я не беспокоился насчет платы.

— Вы ничего не знали о случившемся?

— Ничего, пока не пришли жандармы около одиннадцати вечера.

— И вы сразу подумали, что речь идет о ваших постояльцах?

— Да. Я испугался за них. Когда молодой человек выезжал из гаража, я заметил, что он не слишком уверенно ведет машину. Видно, недавно сел за руль. А мыто знаем этот поворот у реки.

— Вы не уловили ничего странного в их разговорах?

— Я не прислушивался к разговорам.

Итак, дело представлялось следующим образом.

В понедельник, около пяти часов дня, некий Жан Вербуа, двадцати лет, агент по рекламе, проживающий в Париже на улице Акаций, дом 18, купил в ближайшем от своего дома гараже машину хорошей марки, но устаревшей модели и заплатил за нее пятью тысячефранковыми ассигнациями. Как сообщили Мегрэ по телефону, хозяин гаража обратил внимание, что в бумажнике его клиента оставалась еще довольно толстая пачка денег. Вербуа не стал торговаться и заявил, что табличку с фамилией владельца машины он заменит завтра. В гараж он явился один.

О том, как и где он провел вторник, никаких сведений еще не имелось.

В среду вечером Вербуа приехал на своей машине в «Приют утопленников», находящийся в ста километрах от Парижа, в обществе молоденькой спутницы, которую хозяин, человек с наметанным глазом, принял за девушку из приличной семьи.

В четверг молодые люди выехали на машине якобы на прогулку по окрестностям, а через несколько часов в эту машину, стоявшую с потушенными фарами на обочине шоссе в семистах метрах от гостиницы, врезался грузовик. Шофер и судовщик утверждают, что слышали в темноте крики о помощи.

Никаких следов Жана Вербуа, девушки. С утра местная жандармерия вела розыски по всей округе, но нигде их не обнаружила. Ни на станциях, ни на фермах, ни в других гостиницах, ни на дорогах не встретили никого, кто подходил бы по приметам.

Труп, найденный в багажнике, принадлежал женщине лет сорока пяти — пятидесяти, холеной и изящно одетой.

Судебно-медицинский эксперт подтвердил слова случайного врача, что женщина была убита в понедельник с помощью бритвы.

Кроме того, хотя с меньшей уверенностью, эксперт предположил, что труп затолкали в багажник лишь через несколько часов после смерти.

Следовательно, когда молодая пара приехала в гостиницу, в багажнике их машины уже находилось мертвое тело.

Знал ли об этом Вербуа?

Знала ли об этом его юная спутница?

Каким образом их машина с потушенными огнями оказалась в восемь вечера на краю дороги?

Остановились ли они из-за какой-нибудь поломки, с которой водитель-новичок не сумел справиться?

Кто находился в машине в момент столкновения?

Кто звал ночью на помощь?

Капитан жандармерии проявлял необычайный светский такт и не тревожил Мегрэ во время допросов, стараясь собрать со своими помощниками как можно больше различных сведений.

Десять плоскодонок сновали по Луэну, прочесывая дно длинными крючьями. Люди с баграми топтались в воде у самого берега, другие осматривали шлюзы.

Журналисты вели себя в гостинице, словно на завоеванной территории, бесцеремонно хозяйничали там, наполняя дом толкотней и шумом.

«Прекрасная Тереза» отплыла к набережной Турнель с грузом черепицы, а Жозеф Лекуэн, равнодушный ко всей этой суетне, с философским спокойствием наслаждался непредвиденным оплаченным отдыхом.

Газетные заголовки становились все более жирными и все более сенсационными. Рекорд поставил репортер, написавший:

«Двое юных влюбленных возят в багажнике труп».

Затем шло курсивом:

«Мутные волны Луэна поглотили преступников и их жертву».

То был самый неприятный период расследования. Мегрэ был ожесточен и ни с кем не разговаривал, только сердито ворчал в ответ, пил пиво и курил свою трубку, расхаживая взад и вперед по комнате, точно медведь в клетке. В этот начальный неопределенный период поступающие сведения словно противоречат друг другу, и тщетно ищешь среди всей массы фактов путеводную нить, на каждом шагу боишься впасть в ошибку и пойти по ложному следу.

В довершение несчастья гостиница плохо отапливалась, тут было центральное отопление, что для зябкого Мегрэ было сущим наказанием. Готовили здесь скверно, да еще повариха разбавляла соус, чтобы удовлетворить растущий спрос.

— Надеюсь, вы меня извините за то, что я вам скажу, комиссар…

С тонкой улыбкой капитан Пийман подсел к Мегрэ, угрюмому и мрачному, как само ненастье.

— Я знаю, вы на меня сердиты. Но я просто счастлив, что мне удалось вас задержать: я начинаю думать, что этот столь заурядный поначалу дорожный инцидент постепенно становится одним из самых таинственных дел, какие только можно себе представить.

Вместо ответа Мегрэ положил себе в тарелку картофельного салата, сардин и свеклы — обычную закуску плохих ресторанов.

— Когда мы узнаем, кто эта красивая влюбленная девушка…

К двери гостиницы подкатила большая машина, забрызганная грязью. Шофер в ливрее открыл дверцу седеющему мужчине, который инстинктивно отшатнулся от фотографов, на всякий случай целивших на него свои аппараты.

— Глядите! — тихо произнес Мегрэ. — Держу пари, что это ее отец!

Комиссар не ошибся, однако напрасно он опасался тягостной сцены. Нотариус Ла Поммерэ держался с замечательной выдержкой и достоинством. Он умело и уверенно уклонился от осаждавших его журналистов и последовал за Мегрэ в маленькую гостиную.

— Жермен Ла Поммерэ, нотариус из Версаля, — представился он.

И профессия его, и город, где он жил, как нельзя более подходили к его высокой породистой фигуре, матовой коже и спокойным чертам лица, которые лишь чуть дрогнули, когда он, опустив взгляд, спросил:

— Вы нашли ее?

— Я вынужден, — со вздохом сказал Мегрэ, — задать вам несколько вполне определенных вопросов, за которые заранее прошу меня извинить.

Нотариус сделал жест, означавший: «Ну что ж, ничего не поделаешь…»

— Прежде всего, можете ли вы мне сказать, как вы пришли к мысли, что ваша дочь могла быть замешана в этой истории?

— Вы сейчас поймете. Моей дочери Вивиане семнадцать лет, но она выглядит на все двадцать. Я говорю в настоящем времени, хотя, вероятно, надо уже говорить в прошедшем. Она очень впечатлительна и порывиста, как и ее мать. Прав я или нет, но, особенно с тех пор, как я овдовел, я старался не противоречить ее желаниям. Я не знаю точно, где она познакомилась с этим Жаном Вербуа, но мне кажется, это произошло не то в плавательном бассейне, не то в спортивном клубе близ Булонского леса.

— Знакомы ли вы лично с Жаном Вербуа?

— Я видел его однажды. Моя дочь, как я уже сказал вам, очень импульсивна. Однажды вечером она вдруг ни с того ни с сего заявила: «Папа, я выхожу замуж!»

Мегрэ встал и резко распахнул дверь, бросив презрительный взгляд на журналиста, подслушивавшего у замочной скважины.

— Продолжайте, пожалуйста.

— Сначала я решил отшутиться. Потом, видя, что дело обстоит серьезно, я попросил представить мне ее избранника. Таким вот образом однажды днем Жан Вербуа появился в Версале. Мне сразу не понравилась одна деталь: он приехал на дорогой спортивной машине, взятой у товарища. Не знаю, поймете ли вы меня. Молодые люди имеют право на честолюбие, но мне не нравится, когда в двадцать лет таким дешевым способом удовлетворяется стремление к роскоши, особенно к роскоши дурного тона.

— Словом, встреча оказалась прохладной?

— Более того, она была явно недружелюбной. Я спросил молодого человека, на какие средства он рассчитывает содержать жену, и выслушал вполне откровенный ответ, что, пока он не достигнет более блестящего положения, приданое моей дочери, во всяком случае, не даст ей умереть с голоду. Как видите, это вполне сложившийся тип мелкого, циничного карьериста как в своих высказываниях, так и в манере держаться! В какой-то момент я даже подумал, не является ли этот цинизм позой и не скрывается ли за ним робость и неуверенность в себе. Вербуа произнес длинную речь о чрезмерных правах, которые присваивают себе родители, и об отсталых идеях известной части буржуазии, к законченным представителям которой он соблаговолил причислить и меня. После часа такой беседы я выставил его вон.

— Когда это произошло? — спросил Мегрэ.

— Тому нет и недели. Когда после этого я разговаривал с дочерью, она заявила мне, что выйдет замуж только за Вербуа, что я его не понял, не сумел оценить, и так далее. Верите ли, она пригрозила мне, что, если я не дам согласия на брак, она убежит с ним.

— Вы не поддались?

— Увы! Я не поверил в серьезность этой угрозы. Я решил, что время все уладит. И вот во вторник днем Вивиана исчезла. В тот же день вечером я отправился на квартиру к Вербуа на улицу Акаций, и там мне сообщили, что он уехал… Я расспросил привратницу и обрел твердую уверенность, что его сопровождала молоденькая девушка — иначе говоря, Вивиана. Вот почему сегодня, прочитав в газетах отчет о событиях минувшей ночи…