Теперь, вспоминая первые дни, прошедшие после того, как я обнаружил Свена в песчаном карьере в Богстаде, я понимаю, что прожил их как во сне.

Город был по-летнему тихим, сонным, солнечным и жарким — шла последняя неделя школьных каникул. Хотя бы в этом отношении мне повезло: еще четыре дня я был свободен от занятий.

Теперь, когда я вспоминаю эти мои поиски, мне кажется, что большую часть времени я просидел на скамейках в разных кварталах Осло. Я не хотел приближаться к району Энербаккена, пока не решу, зачем я туда поеду. Если я буду целыми днями рыскать там по улицам, я могу вызвать подозрения.

Но дома мне тоже не сиделось. Я слонялся по городу или, как я уже сказал, сидел где-нибудь на скамейке. Мысленно я горячо благодарил главного садовника столицы.

Я и не знал, какое множество скамеек понаставил он по городу для удобства его обитателей.

Пару раз я звонил Карлу Юргену. Ничего нового. Но он проделал основательную работу. В частности, тем членам гольф-клуба, которые вечером во вторник 12 августа побывали на трассе, пришлось предъявить полиции свою спортивную обувь. И дать подробный отчет о том, как прошел их раунд. Когда я сидел на городских скамейках, отвлечься от горестных раздумий мне удавалось, только рисуя себе сценки возможного столкновения игроков в гольф с Законом. Кое-кто из этих игроков отличался весьма вспыльчивым нравом. Мне чудилось, я слышу стандартный вопрос. И в ответ: «Не думаете же вы, что я…»

О нет! Карл Юрген с его похожими на рентгеновские лучи глазами ничего такого не думал. Он просто исполнял свой долг и делал это со всей основательностью.

А я сидел и размышлял на очередной скамейке.

Меня обычно окружала небольшая зеленая зона — сквер или парк, где матери гуляли с детскими колясочками, сидели старые дамы, из песочницы доносились шум и гомон. Я ничего этого не замечал. Я привык к гулу в большом школьном дворе.

Перед моими глазами все время стоял желтый трамвайный билет.

Конечно, Свен мог найти билет на трассе для гольфа и подобрать его из вошедшей в плоть и кровь каждого игрока приверженности к порядку.

Но я в это не верил. Я был совершенно убежден, что в пятницу 8 августа в начале десятого Свен купил билет в Энербаккене.

Были ли у меня основания для такой уверенности? Были, и очень веские. Ведь кто-то же убил Свена. А трамвайный билет был в известном смысле так же несовместим с образом Свена, как и то, что его убили. Вот почему моя лишенная фантазии голова упорно связывала два эти факта.

Конечно, я мог бы спросить Карен и Эрика. Я мог бы спросить Лизу. Спросить, живет ли кто-нибудь из знакомых Свена в районе Энербаккена или известно ли им, что Свен ездил в этот район. Но спрашивать я не решался. Мне казалось, что столь важную улику нельзя подвергать риску необдуманных рассказов. Желтый трамвайный билет был ключиком — где-то существовала дверь, которую им можно было открыть, а за этой дверью я рассчитывал найти человека, который расскажет мне, почему Свена убили.

Выйдя от Карла Юргена, я в среду и весь четверг до позднего вечера просидел на городских скамейках. Я так и не пришел ни к какому выводу — мысли мои вращались по кругу. Впечатлений было слишком много, и они были слишком непривычны и слишком горестны.

Они лишали меня возможности рассуждать логически.

Утром в пятницу небо нахмурилось и затянулось облаками. Я отправился в парк Фрогнер и уселся на одну из бесчисленных скамеек, установленных здесь главным городским садовником. И начал размышлять сначала.

Билет продан на остановке в Энербаккене, на маршруте по направлению от центра.

Но Свен ведь не мог сразу оказаться в Энербаккене, он должен был туда приехать; вероятно, он приехал на своей вишневой машине. Потом вышел из машины и по той или иной причине сел на трамвай, ведущий от Энербаккена дальше в сторону от центра. Или же он проехал чуть дальше Энербаккена, поставил машину и, побывав там, где ему было нужно, вернулся в Энербаккен, здесь сел на трамвай и поехал за своей машиной.

Но почему Свен сел на трамвай? Почему, почему? Причина могла быть одна: он не хотел, чтобы тот, кто следит за ним, знал, что у него есть машина.

Но всем известно, что у судовладельца Свена Холм-Свенсена не одна, а по крайней мере две машины.

Эта мысль вдруг навела меня на след. Нет, о том, что у Свена две машины, известно не всем. О двух машинах знали только те, кто был знаком со Свеном или знал, кто он. Для всех остальных Свен был незнакомец — сутуловатый, широкоплечий незнакомец.

Мужчина в ковбойке и в старых серых брюках. Тех самых брюках, в карман которых он сунул трамвайный билет.

Я сел в свою машину и поехал через весь город в сторону Энербаккена, все время держась трамвайного маршрута. Рельсы шли круто вверх к остановке в Энербаккене. Но я проехал мимо — мимо потому, что билет указывал направление от центра. Я пытался представить себе, что я Свен и хочу оставить свою вишневую машину в более или менее подходящем для этого месте. Проехав два квартала, я увидел слева тихую боковую улочку, свернул в нее и припарковался. Здесь стояло очень много машин — у маленькой улочки был именно такой мирный вид, о каком мечтает всякий водитель, желающий поставить свою машину. Но было здесь и кое-что другое. Большая ватага мальчишек, занятых игрой.

Я вышел из машины.

Мальчишкам было лет по десять-двенадцать. Отлично. Дети — моя специальность. Правда, эти маловаты, а впрочем, мальчишки остаются мальчишками в любом возрасте.

— Ребята, моя машина здесь будет в сохранности? — спросил я.

Они уставились на меня.

— Где придется машину оставлять нельзя: ее вмиг изуродуют. Но здесь, поскольку вы тут рядом, я надеюсь, с ней ничего не случится.

То что я воззвал к их благородным чувствам, немедля оказало свое действие.

— Ладно, не беспокойся, мы за ней приглядим. Здесь многие паркуются.

— А вы не видели здесь вишневого «ягуара»?

— Как же, видели! — хором ответили пять или шесть голосов.

Я не верил своим ушам. Слишком велика была удача.

— К-к-когда? — кажется, я начал заикаться.

— Первый раз в пятницу две недели назад. — Тот, что явно был вожаком, говорил коротко и четко. — А второй раз в прошлую пятницу. Оба раза он приезжал в восемь вечера. Шикарная машина. За ней мы тоже следили, чтобы ее не изукрасили. На этой улице можешь спокойно парковаться.

— А как это вы так точно все запомнили? И день, и час?

— А Вильям как раз по пятницам моется. И мать у него такая зануда насчет времени, ей всегда чтобы минута в минуту. По ней часы можно проверять. Вообще-то ему разрешают гулять до девяти, но в пятницу надо в восемь быть дома как штык. Чтобы мыться.

Все уставились на Вильяма. А он, бедняга, готов был сквозь землю провалиться оттого, что его уличили в такой неслыханной чистоплотности.

— Чистоплотность похвальное качество, — заметил я.

— Вообще-то да! — Предводитель подумал. — А этот «ягуар», его что, спер… угнали?

— Нет, на нем приезжал его владелец. У нас с ним тут… у нас тут неподалеку старая тетка живет. Он ведь по этой улице шел, правда?

— Вот по этой самой. — И они ткнули пальцами.

Значит, как я и думал с самого начала, Свен побывал в Энербаккене. А вовсе не нашел и не подобрал трамвайный билет на трассе для гольфа.

И он не просто побывал здесь — я узнал, что он приезжал сюда дважды, узнал даже, в котором часу.

Я шел и мысленно благодарил мать Вильяма за то, что она «такая зануда насчет времени».

До остановки трамвая в Энербаккене было всего два квартала. Стало быть, Свен сел в трамвай не для удобства. Он мог за пять минут пройти эти два квартала до того места, где оставил машину.

Он хотел быть анонимом. Аноним в ковбойке и серых брюках, и тот, кто следил за ним, увидел бы только, как он садится в трамвай.

Я встал на трамвайной остановке в Энербаккене. Под мышкой у меня была коричневая папка-портфель, с которой я обыкновенно хожу в школу. На человеке с коричневым портфелем под мышкой всегда лежит внушающая доверие печать трудяги. Правда, кто его знает, что лежит в портфеле. Как правило, это бутерброды с сыром. Но бывают и образцы товаров.

Именно то, что надо, когда собираешься, как я, обследовать все дома, выходящие окнами на остановку трамвая.

Вокруг остановки располагались шесть или семь многоквартирных домов с магазинами на нижних этажах. Унылые серовато-коричневые здания, построенные, вероятно, в годы между Первой и Второй мировой войной. Я начал с магазинов. Самые что ни на есть заурядные лавчонки. Некоторые я осмотрел снаружи, в некоторые заглянул.

Молоко и деликатесные продукты. Химчистка. Фрукты и табак. Готовое платье. Рыба и дичь Энербаккена.

Но Свен приезжал в район Энербаккена не для того, чтобы купить молоко или сигареты. В унылых магазинчиках не было ничего необычного.

Я занялся квартирами.

Я поднимался и спускался по лестницам — я ведь не знал, что я, собственно, ищу. Поэтому я должен был вникнуть во все. Я изучал списки жильцов внизу подъездов, а потом каждую табличку в отдельности на каждом этаже. Тут были сплошь маленькие квартиры, так что я провозился довольно долго. Я ведь не мог позвонить в дверь и спросить насчет Свена, спросить, знают ли его здесь и не видел ли его кто-нибудь. Это было слишком опасно. Поэтому я просто медленно поднимался по лестницам и самым тщательным образом изучал каждую табличку с фамилией, каждую карточку с надписью «Такому-то два звонка».

Практически я не встретил на лестницах ни души. В эти дневные часы люди были на работе.

В пять часов я вернулся домой. Если кто-нибудь заметил меня — что ж, я продавец какого-нибудь мелкого товара или агент по продаже книг, возвращающийся домой после рабочего дня. Мне осталось обойти только один дом.

И в субботу утром я его нашел.

Нашел в последнем из домов, окна которого выходили на остановку трамвая. Это было унылое здание из серого бетона с тремя подъездами. Но уже в первом, увидев на верхнем этаже последнюю табличку с фамилией, я понял, что нашел то, что ищу.

«П. М. Хорге. Советы и информация».

Скверная табличка. Скверная во всех отношениях.

Я постоял перед уродливой, но внушительной дверью, выкрашенной в коричневый цвет, обдумывая, как подступиться к делу. Ведь толком я ничего не знал.

И тут я вспомнил слова Сократа. Сократ утверждает, что, если только суметь правильно задать вопрос, ты неизбежно получишь нужный ответ. Естественно было предположить, что П. М. Хорге, который специализировался на «советах и информации», — человек весьма увертливый. А следовательно, Сократ, вероятно, применил бы к нему метод, именуемый «блефом».

В уродливой коричневой двери был глазок — тот, кто стоит с внутренней стороны двери, мог видеть того, кто звонит. Очевидно, в каких-то случаях это было необходимо. Я позвонил.

Почти целую минуту за дверью не слышалось ни звука. Потом раздался негромкий зуммер. Стало быть, у П. М. Хорге в квартире была электрическая кнопка, так что он мог открывать дверь не подходя к ней. Зачем ему это нужно? Ведь я был уверен, что он уже подходил к двери и рассмотрел мое лицо в глазок. Я толкнул дверь и вошел.

И, как только вошел, сразу понял, почему он открывал дверь нажатием кнопки. Поглядев на меня в глазок, он убедился, что меня не знает. Но, очевидно, моя внешность внушила ему доверие. И все же таким образом он получал дополнительную возможность рассмотреть меня получше, прежде чем я увижу его. В комнате было всего одно окно напротив двери, и он сидел спиной к окну. Комната была уродливой и безликой. Зеленый сейф, табурет, обтянутый коричневой кожей, несколько книжных полок, несколько стульев и большой письменный стол, в беспорядке заваленный бумагами.

За письменным столом сидел П. М. Хорге.

Общение с 5-м «английским» классом в школе Брискебю не прошло для меня бесследно. У меня выработалась привычка давать людям прозвища. Конечно, про себя. Но если я вижу незнакомого человека с какими-то характерными особенностями, в голове у меня, как правило, сразу возникает прозвище. «Уж», — подумал я. И уверен, 5-й «английский» эту кличку бы одобрил.

Он был тощий, длинный, с непропорционально маленькой головой. Лицо его можно было бы даже счесть благообразным, если бы черты не были такими мелкими и на диво безликими. А глаза слишком широко расставлены и слишком велики. И желтые, как у козы.

Казалось, П. М. Хорге способен видеть то, что находится за углом.

На нем был темный костюм, и я подумал, что он похож на служащего похоронного бюро. Сравнение, конечно, несправедливое — у меня нет знакомых среди служащих похоронных бюро. Просто эта профессия вызывает у меня неприятные ассоциации.

— Прошу вас, — произнес он тонким и каким-то ноющим голосом. — Чем могу служить? Садитесь, прошу вас.

Я сел по другую сторону письменного стола, прямо напротив него. Несмотря на летнюю жару, окно было закрыто. Я не знал, с чего начать.

— Вы заняли стратегически правильную позицию, — заговорил я, стараясь придать моим словам шутливую интонацию. — Сидите спиной к свету. Вам меня видно хорошо, а мне трудно вас рассмотреть на фоне освещенного окна.

По его лицу не похоже было, чтобы он оценил шутку.

В его письменном столе было что-то странное. А может, странным был стул, на котором я сидел. А может, странным было и то, и другое. Высота стула и стола была такая, что мне казалось, будто я сижу на моей школьной кафедре. Но только здесь слева от меня на столе стояла большая настольная лампа под зеленым абажуром. Такой лампы в моем классе не было.

— Под абажур можно ввинтить яркую лампочку, — продолжал я, поддерживая тот же неудачный тон. — И, направив ее на посетителя, прочитать его тайные мысли.

Он стрельнул желтыми глазами в сторону лампы. Странный, беспокойный взгляд П. М. Хорге нравился мне все меньше и меньше.

— Чем могу служить? — повторил он.

— Меня зовут Мартин Бакке, — сказал я. — Доцент Мартин Бакке. Я пришел потому, что вас дважды навещал мой друг. Я пришел, чтобы узнать, о чем у вас шел разговор.

— Как фамилия вашего друга?

— Не знаю, каким именем он назвался, но наверняка не своим собственным.

В желтых глазах вспыхнуло облегчение.

— К сожалению, ничем не могу вам помочь. Вы сами, конечно, понимаете, в моей профессии первая и главная заповедь — сохранение тайны.

«Хорошо бы узнать, в чем именно состоит твоя профессия», — подумал я.

— И все же вы наверняка помните моего друга. Высокого роста, очень плотный, светловолосый. На нем были серые брюки и красная ковбойка.

П. М. Хорге никак не реагировал на мои слова. «Но я выкурю тебя из твоего логова», — подумал я.

И снова вспомнил о Сократе.

«Блефуй решительней!» — советовал Сократ.

— Вы, наверно, ведете дневник ваших встреч, — сказал я. — Если вы заглянете в него, вы увидите, что мой друг был у вас первого и восьмого числа текущего месяца, оба раза вечером, в начале девятого. Вы сами понимаете, я не мог бы знать о его посещениях, если бы мой друг не рассказал мне о них.

В желтых глазах не осталось и тени тревоги, но они внимательно следили за мной.

— Более того, он просил меня зайти к вам, если с ним что-нибудь случится…

— Сожалею, но не могу сообщить вам никаких сведений.

— Я тоже сожалею, но в таком случае отсюда я иду прямо в полицию, чтобы уведомить ее о том, что мой друг побывал у вас. Вы один из последних, кто видел его живым. Вечером во вторник его убили.

Удар попал в цель. Желтые глаза скосились, крылья носа побелели.

— Речь идет о судовладельце Свене Холм-Свенсене, — сказал я. — Вы наверняка читали сообщение в газетах.

— Мне он назвался другим именем… — сказал Уж.

— Он хотел побеседовать со мной об одном пустяковом деле. Не думаю, что я могу вам чем-то помочь. Как я уже сказал, соблюдение тайны — моя первая.

Я облокотился на стол, напоминавший мою учительскую кафедру. Уж осекся на полуслове. Глаза его опять скосились в сторону лампы. Лампы, которая мне мешала, потому что на моей кафедре в 5-м классе лампы не было. Я протянул руку, чтобы ее отодвинуть. Но не успел. Прежде чем я до нее дотронулся, П. М. Хорге с быстротой молнии схватил ее и переставил. Он был слишком уж проворен — подозрительно проворен. С самого начала он не отрывал глаз от лампы, но он забыл, что я привык наблюдать за тридцатью лицами сразу. Уследить за одним для меня не составляло труда.

Я вырвал тяжелую, массивную лампу у него из рук. Потом перевернул ее вверх ногами и заглянул под абажур.

Лампочки в ней не было — там, где ей полагалось быть, находился микрофон, вмонтированный аккуратно и незаметно. Славный старый городок Осло, вот до чего ты докатился! Вот какие подлые пауки обитают теперь на твоих мирных улицах!

Я вскочил с лампой в руках. Я был в такой ярости, что еще минута — выкинул бы негодяя в окно. Вот, кстати, почему окно закрыто, несмотря на летнюю жару: уличный шум был помехой при записи, записи голосов тех, кто попал в такую беду, что не видел иного выхода, кроме как прибегнуть к помощи П. М. Хорге, «Советы и информация».

В этой комнате сидел Свен. Свен, который сказал, что кто-то должен защитить Карен. Свен, которого застрелили и чье тело валялось в песчаном карьере в Богстаде. А когда он сидел здесь, из микрофона, вмонтированного в лампу под зеленым абажуром, звук его голоса передавался на магнитофонную ленту.

Где-то в этой маленькой грязной конторе я найду голос Свена.

— Мне нужна лента с записью голоса Свена Холм-Свенсена, — сказал я. — Она нужна мне сию же минуту. Иначе я иду прямо в полицию и заявляю о том, что у вас в лампу на письменном столе вмонтирован магнитофон.

— Это не запрещено, — пропищал он.

— Черт побери! Раз вы это утверждаете, наверно, так оно и есть. Но вряд ли вам охота связываться с Законом. Закону все это покажется странным, в особенности когда он сопоставит это с тем, что мой друг убит. Так что давайте кассету, да поживее.

П. М. Хорге повернулся, открыл сейф и стал шарить в нем. Потом извлек оттуда кассету.

— Возьмите, — сказал он.

— Нет, так не пойдет, — заявил я. — Где у вас магнитофон? Я хочу здесь и сейчас убедиться, что получил ту самую запись.

Плечи у него были сутулые, а глаза желтые, как янтарь. Он открыл шкаф за своей спиной. Там стоял магнитофон — на нем крутилась кассета и горел красный сигнальный огонек записи.

У меня был точно такой же магнитофон. Я выключил его, вынул кассету и поставил ту, которую он мне дал. Потом снова включил магнитофон, загорелся зеленый огонек воспроизведения.

— Добрый вечер. — Голос Свена. — Меня зовут. — Я выключил магнитофон.

— А запись его второго посещения?

— На другой стороне.

Я перевернул кассету.

И снова голос Свена. Это было ужасно. У меня руки чесались дать Ужу в морду. Но вместо этого я засунул кассету в свой коричневый портфель.

— Я приду еще, — сказал я. — Я сам решу, надо ли заявить о вас в полицию. По-моему, вы не годитесь для вашей профессии. Вас слишком легко испугать.

Он ничего не ответил. Он глядел на меня ненавидящим взглядом желтых глаз.

Я перешел на другую сторону улицы и с трамвайной остановки посмотрел на верхние окна. Точно. Занавески на окне слегка шевелились. Вот, значит, откуда он следит за своими уходящими клиентами. Отсюда он следил за уходящим Свеном.

Зажатый под мышкой портфель с кассетой казался мне неподъемным грузом. Меня знобило, мне было не по себе, словно несешь частицу умершего. Да ведь так оно, собственно, и было. Я нес голос умершего, голос Свена, моего друга.

Я прошел пешком два квартала до того места, где оставил машину. Садиться в трамвай, как Свен, я не стал.

Прежние мальчишки и среди них бедняга Вильям все так же играли на улице. Когда я тронулся с места, они дружелюбно помахали мне рукой.

Мне казалось, что я действовал очень ловко.

С помощью трамвайного билета я добрался до Ужа и выкурил его из его логова. Но я оказался дураком — я его недооценил.

Конечно, я должен был сообразить, что он задаст себе те же вопросы, над которыми три дня ломал голову я. Почему судовладелец Свен Холм-Свенсен пришел к нему, почему скрыл свое настоящее имя? И прежде всего и самое главное — почему его убили?

Уж наверняка захочет получить ответы на эти вопросы. Но я недооценил его не в этом отношении — я понимал, что он проявит любопытство. Я недооценил его в другом очень важном отношении.

Уж почуял крупную дичь. А на след его навел я. Я, считавший себя таким умным, ловким и смелым, что не сомневался: все мальчишки из 5-го «английского» стали бы мной восхищаться.

Свена я спасти уже не мог. Но не вмешайся в дело Уж, убийца, быть может, ограничился бы одним убийством. А теперь получилось так, что мне пришлось пережить тот же кошмар во второй раз. Во второй раз пришлось мне стоять над убитым. А под конец я и сам чудом остался в живых.

И все же в конце концов мы нашли то, что искали.

Нашли человека, охваченного одной всепоглощающей страстью. Человека, который ради своей страсти готов был лгать, обманывать, красть, убивать — словом, совершать все грехи, помянутые в десяти заповедях. Все грехи до единого. Вот почему этот преступник был так страшен, так противоестественен и так бесчеловечен.