На другой день рано утром я позвонил матери.

— Мартин, сынок, ты меня напугал. Почему ты не в школе, что случилось?

— Все в порядке, мама, у меня сегодня третий урок. Я звоню, чтобы сказать, что приеду к тебе сегодня пообедать. Но мне нужно кое о чем спросить тебя сейчас же.

— О чем же?

— Помнишь, мама, когда вы с отцом однажды были в гостях у старого консула Халворсена и взяли с собой нас с Кристианом?

— Конечно, помню, — с негодованием ответила моя мать.

— Я спросил когда, мама. Когда это было?

— Это очень легко вспомнить, мой мальчик. Это было той весной, когда у тебя сняли гипс со сломанной ноги.

— Весной какого года, мама? — с отчаянием спросил я.

— Той самой весной, когда мы Пасху провели в Копенгагене, — заявила моя удивительная мать. — Разве ты не помнишь, мы еще отмечали восемнадцатилетие Кристиана?

— Мама, — взмолился я. — Послушай. Может быть, ты назовешь точную дату? Я не в состоянии сейчас сосчитать, когда Кристиану исполнилось восемнадцать. Пожалуйста, назови мне год.

— Пожалуйста — ответила довольная собой мать. Услышав ответ, я облегченно вздохнул.

— Еще одно, мама. Я хотел пригласить Карен, Лизу и Пребена на уикенд в Бакке. И еще Карла Юргена. Ты его, конечно, помнишь. Ты не против?

— Конечно нет, сынок. А Кристиан?

— Я едва не забыл о нем. Но я ему позвоню. Об остальном поговорим сегодня после обеда, — сказал я. — Мне надо еще кое-что успеть до начала уроков.

Я поехал прямиком в редакцию «Афтенпостен» и попросил показать мне интересующие меня номера за март и апрель названного матерью года. Я был знаком с одним из сотрудников, и потому мне разрешили просмотреть газеты в его кабинете, пока он съездит по редакционному заданию в город.

Я искал совершенно конкретную заметку. Через три четверти часа я ее нашел. Я привык читать газеты по диагонали.

Потом я позвонил Карен, Лизе и Пребену и пригласил их на уикенд в Бакке. Все поблагодарили и приняли приглашение. Потом я позвонил Кристиану — он сказал, что как раз собирался съездить завтра домой.

Карлу Юргену я звонить не стал. Я зашел к нему после уроков.

— Что-нибудь случилось? — сразу спросил он, увидев меня.

— Неужели по мне заметно? Да, случилось, и много чего. Конечно, на первый взгляд все это не так значительно по сравнению с тем, к чему мы привыкли за последнее время. Но я уверен, все это жизненно важно для разрешения загадки. Думаю, мы разгадаем ее в ближайшие два дня.

И я рассказал ему, как я ходил к Ужу, рассказал о его приятеле-толстяке, который трижды звонил в дверь, об аукционе и о двух картинах Моне и Дега.

Под конец мне пришлось рассказать Карлу Юргену и о том, как я проник в квартиру Пребена.

— Но если ты привлечешь меня к суду, я откажусь от своего признания, — заявил я.

Потом я рассказал ему, как ездил в «Афтенпостен», и о маленькой заметке.

— Я это знал, — сказал Карл Юрген. — Я хочу сказать, знал о том, что сказано в этой заметке.

— Ты знал? — воскликнул я, потрясенный.

— Конечно, — подтвердил он. — Но согласись, в той маленькой газетной заметке нет решительно ничего криминального.

— Если рассматривать ее вне контекста — нет, но если посмотреть на нее в свете того, что мне пришлось увидеть вчера… Впрочем, я готов признать, что и в этом тоже нет криминала. Но разгадка, без сомнения, как-то связана со старым консулом Халворсеном и его картинами. У меня на этот счет есть теория.

— Все это прекрасно, — сказал Карл Юрген. — Но, по-моему, ты забыл одно важнейшее обстоятельство. Допустим, мы в ближайшие дни установим, кто убил Свена и Эрика, если Эрик в самом деле был убит, но все это надо доказать. А доказать мы не сможем никогда.

Я понимал, насколько он прав.

— Верно, — признал я, — доказать это невозможно. Единственное, что остается, — заставить признаться.

Карл Юрген рисовал на клочке бумаги палочки и кружочки.

— Мартин, — сказал он, — а ты подумал о том, что устраиваешь засаду на своих ближайших друзей? Что ты едешь в Бакке со мной, Кристианом, Карен, Лизой и Пребеном? Что одного из поименованных близких тебе людей ты собираешься выманить из логова?

— Да, Карл Юрген, — ответил я. — Я подумал об этом. И, если вдуматься как следует, это ужасно. Но дело в том, что вдуматься как следует я не в состоянии — для меня это сейчас не имеет значения, я как бы не ощущаю больше, что все эти люди мои друзья. Единственное и главное — это Свен и Эрик и то, что с ними сделали. Свен и Эрик, только они важны сейчас для меня. Что бы мы ни обнаружили, это станет страшным потрясением. И все же никакое потрясение не может сравниться с тем ужасом, который сотворили со Свеном и Эриком. Чего бы мне это ни стоило, я хочу дойти до конца и найти виновного.

— Я тебя понимаю, — сказал Карл Юрген.

— У меня своя теория насчет того, кто убил Свена и Эрика, я уверен, что прав, и знаю, почему совершено убийство. Я даже составил план, как получить доказательства.

— Ты можешь рассказать мне, в чем состоит этот план?

— Нет, — сказал я, — потому что не верю, что ты хороший актер. И кроме того.

— Что кроме того?

Я подумал.

Нет, я не могу открыть мой план Карлу Юргену. Он никогда не согласится в нем участвовать.

— Карл Юрген, — сказал я. — Я счастлив, что моя мать может быть великолепной актрисой, ее я и посвящу в часть своего плана.

Она даст сигнал. Ты поймешь. Но тебе покажется, что ее слова абсурдны. И ты станешь протестовать. Карл Юрген, обещай мне, что, несмотря ни на что, ты подчинишься ее требованию, что ты предоставишь мне быть режиссером этого вечера. Можешь ты мне довериться?

Он долго смотрел на меня. Казалось, он изучает мое лицо. Не знаю, что он в нем обнаружил.

— Ладно, Мартин. Я подчинюсь словам, которые будут произнесены, и предоставлю тебе на этот вечер выступить в роли режиссера.

В Бакке, когда мы с матерью пили послеобеденный кофе, я рассказал ей все, что, по моему мнению, ей следовало знать.

Вообще-то говоря, я понятия не имел о том, что она думает о разыгравшейся этой осенью трагедии. Она избегала разговоров на эту тему. Вообще не проявляла к ней никакого интереса. Мне даже начало казаться, что она в какой-то мере разделяет позицию тех, кто считает, что, если о неприятном не думать, его как бы и нет. Но сейчас моей матери предстоит оказаться в гуще событий. Я даже собираюсь отвести ей в них весьма важную роль.

— Мама, — сказал я, — завтрашний вечер не обещает быть приятным.

Она посмотрела на меня, но промолчала. Это само по себе значило очень многое.

Словно мать сразу поняла, что роковой час пробил.

— Мне нужна твоя помощь.

— Понимаю, сынок.

Она была вовсе не так безучастна, как я думал.

— Мы никогда не говорили с тобой о том, что произошло осенью, — сказал я. — Разве что обменялись двумя-тремя фразами. Однако мы никогда не обсуждали случившееся. Но я, мама, все это время ни о чем другом не думал.

— Я тоже почти все время думала об этом, Мартин. Но я ничем не могла помочь, вот и считала, что нет смысла во время твоих редких приездов в Бакке тревожить тебя разговорами об этой трагедии.

Я закурил сигарету и подумал, что был несправедлив к матери. Нет, в ней отсутствовал не интерес, а жажда сенсаций.

— Но завтра ты можешь мне помочь, мама.

— Дай мне сигарету, мой мальчик, и объясни, что надо сделать. Только не спеши и по порядку.

За окнами выл ветер, но большая голландская печь гудела от жара. Мы сидели в музыкальной гостиной, где все годы с тех пор, как я был мальчишкой, собирался семейный совет. Теперь гостиная была уже не такой уютной, как прежде, ее портила бетонная лестница запасного выхода. Но по старой привычке мы все-таки именно здесь обсуждали свои проблемы.

— Мне кажется, я знаю, почему убили Свена, — сказал я. — Мне кажется, я знаю также, кто его убил. Но я не вполне уверен. Я должен добыть доказательства.

Мать молчала.

— Добыть доказательства практически невозможно. Карл Юрген Халл сделал все что мог. Он прочесал всю трассу для гольфа в Богстаде, взял отпечатки обуви практически всех членов гольф-клуба. Все друзья и близкие Свена были подвергнуты тщательной проверке. Более того, вчера я узнал, что Карл Юрген проверил даже сведения двадцатилетней давности. Практически он знает о нас все — кроме того, кто же убил Свена. Что касается Эрика… — продолжал я.

— То он умер от сердечного приступа, — закончила мать.

Я уже собрался рассказать ей об Эрике, но передумал.

— Мама, может быть — слышишь, может быть, Эрик тоже умер насильственной смертью.

— Но как же вскрытие?.

— Кристиан объяснит тебе как-нибудь в другой раз. Я не хотел тебе говорить, Кристиан сказал это только нам с Карлом Юргеном. Но поскольку завтра мы соберемся здесь все вместе и правда о смерти Эрика может всплыть наружу, я хотел бы на всякий случай тебя подготовить.

— Все это будет невесело, Мартин.

— Нет, возможно, это будет чертов… ужасно.

Она помолчала.

— Расскажи, что я должна делать, — наконец произнесла она.

— Видишь ли, мама, — начал я, — я составил план.

— В чем он заключается?

— Я не могу рассказать тебе подробности, мама. Но ты должна сыграть роль.

— Что за роль?

— Заботливой матери.

— Кажется, я и в самом деле заботливая мать, сынок, — сказала она, вздохнув.

— Знаю, — ответил я. — Вот почему от тебя не потребуется больших усилий. Так вот, мама. Свет выключают в 11 часов, верно?

— Да, и я хочу, чтобы вы отправились спать до того, как его выключат. Я не хочу, чтобы в доме жгли свечи.

— Вот-вот! В этом и состоит вся твоя задача, мама. Тебе надо будет настоять на том, чтобы мы шли спать. Ты должна следить за часами — впрочем, ты делаешь это всегда, когда отключают свет. Но в этот раз ты должна быть особенно бдительной. Ровно без четверти одиннадцать ты должна произнести свою обычную тираду. Почти наверняка тебе станут возражать.

— Но я не стану обращать внимания.

— Вот именно, мама. Что бы мы ни говорили, пусть даже я или Кристиан, ты будешь настаивать, чтобы мы шли спать сию же минуту, но — это очень важно — чтобы я остался и погасил все лампы. Что бы ни говорилось, мама, даже если речь будет идти о жизни и смерти, даже если сам Закон, я имею в виду Карла Юргена, попросит тебя немного подождать, ты должна быть непреклонна. Все, кроме меня, должны разойтись не позднее чем в десять пятьдесят. Сможешь ты этого добиться, мама?

— Мне удавалось добиться этого прежде, Мартин, добьюсь и сейчас.

— Уверен в этом, только помни, кто бы и что бы ни говорил.

Ноябрьский день был серым и туманным. Мы с Кристианом ехали по дороге в Бакке. В машине с нами был Карл Юрген. Ночью подморозило, на дорогах был гололед.

Мы поддерживали незначащий разговор. О погоде, о 5-м «английском» классе, о третьем терапевтическом отделении уллеволской больницы и об управлении полиции. Потом поговорили о хозяйстве в Бакке. Просто удивительно, как умело мы обходили главное. Впрочем, главного нам не миновать — рано или поздно настанет вечер.

Возле Берумской электростанции мы нагнали маленькую машину Пребена. С ним была Лиза. Мы помахали им и помчались дальше. В ту минуту, когда мы въехали во двор, у ворот появилась машина Карен.

Странная штука — как ни в чем не бывало сидеть за обеденным столом с ближайшими родственниками и друзьями и знать, что среди них сидит убийца. Трудно сказать, в который раз я подумал об этом, но меня пронзила мысль, что, по сути, не так уж важно, кто именно этот убийца. Главное — Свена и Эрика больше нет.

То, что я сделаю в этот вечер, на всю жизнь оставит рану в моем сердце. А как сильно будет болеть эта рана, зависит от того, что вскроется этим вечером.

Что бы ни вскрылось, удар будет тяжелым. Но все равно, я сам выбрал этот путь — отступать некуда.

— Я немного вздремну после обеда, — сказала мать. Карен и Пребен пошли прогуляться, Лиза с книгой свернулась клубком в кресле. Кристиан устроился неподалеку от нее. Карл Юрген был не прочь осмотреть усадьбу, и я увел его с собой. Потом мы все вернулись в дом, чтобы выпить кофе.

После кофе моя мать, Карл Юрген, Карен и Лиза затеяли играть в карты. А Пребен подсел к роялю.

Сначала он сыграл одну из рапсодий Дохнаньи[12], потом менуэт Генделя соль-минор.

Выбор пьес был слишком изыскан, как все и всегда у Пребена. И, как всегда, вызвал у меня раздражение. Поэтому я сам занял место у рояля, а Пребен возвратился туда, где сидел прежде. Я сыграл вальс из «Веселой вдовы» и «Где фьорды синеют», надеясь, что Пребен страдает от моего исполнения так же, как я от его.

Пробило десять. Я повернулся на табурете.

— Мне хотелось бы кое о чем поговорить со всеми вами, — заявил я. Голос прозвучал слишком громко и жестко.

Все уставились на меня.

— У нас игра в самом разгаре, — возразила моя мать.

— Извини, мама. Ничего не поделаешь.

Они отложили карты — отложили довольно неохотно. Я оглядел всех присутствовавших в гостиной. Четверо за карточным столом обернулись в мою сторону. Кристиан и Пребен расположились на диване. За спиной Карла Юргена, сидевшего за картами, висели старинные часы.

— Мы все участвуем в игре, — начал я. — В игре не на жизнь, а на смерть.

Это прозвучало довольно напыщенно, но как-то надо было начать.

— Говорили мы об этом немного, но, уверен, этой осенью никто из нас ни о чем другом и не думал.

На табурете у рояля сидеть было неудобно, но стратегически место было выбрано правильно: циферблат за спиной Карла Юргена был все время у меня перед глазами.

— Должен признаться, я пригласил вас в Бакке не для того, чтобы приятно провести вечер, — боюсь, вечер будет далеко не приятным. Но я хотел, чтобы мы собрались все вместе и вы услышали, что я скажу.

Все заерзали на своих местах, но я не мог уловить ничего необыкновенного в выражении шести обращенных ко мне лиц. Я рассчитывал на рентгеновские глаза Карла Юргена. Потому что я вовсе не был так уверен в себе, как старался показать. Я вообще ни в чем не был уверен. Кое-что я знал, но я не знал самого главного. Однако я составил план, как это узнать.

— Свена застрелили 12 августа, — продолжал я. — В тот самый день он побывал на похоронах старого консула Халворсена. Свен был в плохом настроении, он сказал мне, что кто-то должен защитить Карен.

— Я сама могу себя защитить, — возразила она.

— Я тоже так думал, Карен, — вначале. Но, как оказалось, Свен считал угрожающую тебе опасность настолько серьезной, что нанял специального человека следить за тобой. Вначале я не мог понять, что за опасность он имеет в виду. Потом мы узнали, что у тебя со Свеном в его кабинете вышла ссора. Карл Юрген обнаружил это почти сразу.

Я подумал, это сообщила ему фрекен Хансен, которая сидела в приемной у Свена и Эрика.

Я сделал паузу. Мне было трудно дышать.

— Но вчера мне вдруг пришло в голову, что не фрекен Хансен рассказала об этой ссоре Карлу Юргену. Вначале я подумал о ней потому, что наутро после убийства Свена, когда мы пришли в контору, в приемной сидела она. Но это ты, Лиза, находилась в приемной в тот день, когда Карен поссорилась со Свеном, и, хотя плотные двери были закрыты и ты не разобрала, из-за чего они ссорились, услышала ссору ты. И ты рассказала о ней Карлу Юргену.

Лиза молча смотрела на меня.

— Лиза, — сказал я. — Ты вызвала очень серьезное подозрение против Карен. Зачем ты это сделала?

— Я считала, что должна была рассказать, — упрямо заявила она. — Инспектор Халл спросил меня, я ответила. Я не виновата, что ты подумал, будто фрекен Хансен каждый день сидит в приемной.

— Из-за чего вы ссорились, Карен?

— Из-за пустяка, — ответила Карен. — Я уже говорила об этом.

— Говорила, — подтвердил я. — Но Свен умер и не может рассказать, из-за чего вышла ссора. А твои слова противоречат словам Лизы. Она сказала, что слышала бурную ссору.

Последнее утверждение было моей догадкой.

Лиза уставилась в пол, на щеках ее выступили два красных пятна.

— Позднее, Лиза, ты рассказала мне, что видела Карен на трассе для гольфа в тот вечер, когда застрелили Свена. Это ты тоже рассказала инспектору Халлу.

— Конечно. Я и это должна была рассказать.

— Понимаю, — сказал я. — Ты могла смотреть на дело именно так. Если это правда.

— Ты что же, думаешь, я лгу?

— Да, Лиза, думаю, что лжешь.

Пребен наклонился вперед, уронив голову на руки.

— Я думаю, ты видела не Карен, я думаю, ты видела Пребена.

Все молчали.

— Пребен сказал, что в тот вечер, когда убили Свена, он был в кино на девятичасовом сеансе и кассирша, продавшая ему билет, может это подтвердить, потому что она его знает. И только много позже я сообразил, что Пребен тоже мог солгать.

Я закурил сигарету. Потом секунд пять помолчал, чтобы привести в порядок мысли.

— В начале сентября я пошел посмотреть фильм в «Сентруме», — сказал я. — Фильм был очень увлекательный. На какое-то время я забыл обо всем, в том числе и о нашей трагедии. Но была минута, когда меня возвратили к действительности: человек, сидевший в том же ряду, что я, встал и вышел.

У меня было крайнее место, и, выходя, он наступил мне на ногу. Пребен тоже мог купить крайнее место в кинотеатре в тот вечер, когда убили Свена. Он мог преспокойно встать, выскользнуть в боковую дверь в темноте, и ни одна душа этого бы не заметила.

— Но я этого не сделал, — вставил Пребен.

— К этому мы еще вернемся, — сказал я. — А потом умер Эрик. Ему стало плохо в чилийском посольстве, и он умер в машине «скорой помощи» по пути в больницу. Мы считали, что он умер естественной смертью…

— Мартин, — произнесла Лиза. Лицо ее посерело.

— Но он умер насильственной смертью. Ему впрыснули чрезмерную дозу инсулина. А это смертельно.

— Нет. — вырвалось у Карен, и она поднесла руку ко рту, словно пытаясь заглушить крик.

Я выждал. Это было тяжелее, чем я предполагал.

— Эрик всегда просил помочь ему, когда нужно было сделать инъекцию, он боялся укола. Кто-то сделал ему инъекцию — я знаю, кто и почему…

— Это, конечно, тебе объяснил Кристиан, — сказал Пребен. Голос его дышал ненавистью.

— Да, — подтвердил я.

— А тебе не пришло в голову, что Эрик мог сам сделать себе укол? И вообще, Кристиан никогда не сможет доказать, что Эрику ввели слишком большую дозу инсулина.

— А откуда вы знаете, что доктор Бакке не сможет это доказать? — мгновенно откликнулся Карл Юрген. Пребен побледнел.

— Я… я… Так ведь всем известно, что инсулин в организме обнаружить нельзя. Разве не все это знают?

— Нет, — ответил Карл Юрген. — Это знают далеко не все. Но вы, стало быть, это знали.

Пребен не ответил.

— Но почему, по-твоему, убили Свена? — спросил Карл Юрген. — И Эрика.

— Сейчас расскажу. Но сначала ненадолго вернемся в прошлое. К старому консулу Халворсену.

Я не отличаюсь особенной чуткостью, но даже я ощутил напряжение, возникшее в комнате. Словно воздух вокруг меня уплотнился. Я посмотрел на циферблат за спиной Карла Юргена. Было половина одиннадцатого.

— Итак, вернемся в далекое прошлое. Консул Халворсен собирал картины, это знают все. У него была лучшая в стране коллекция картин французских импрессионистов. Она стоила кучу денег — впрочем, вы, конечно, читали об этом в газетах. Он составлял коллекцию сам, начав еще на рубеже столетия. Консул был большой чудак — картины были его единственной страстью, единственным наслаждением. Он не хотел их ни с кем делить. Практически коллекцию почти никто не видел.

Я перевел дыхание.

— Но я их видел, — сказал я. — Однажды, двадцать с лишком лет тому назад. Кристиан видел их тоже, и они не произвели на нас особого впечатления. Помню, только одна картина показалась мне изумительно прекрасной — это были танцовщицы Дега. С той поры я навсегда полюбил Дега. Консул Халворсен что-то рассказывал об этой картине, но я забыл что. С тех пор как разыгралась нынешняя трагедия, я все время знал, что должен что-то вспомнить, но вспомнить не мог. А позавчера вдруг вспомнил.

Часы показывали десять тридцать восемь.

— Пребен, — сказал я.

Он вздрогнул.

— Ты пишешь хорошие рецензии, — сказал я. — Однажды ты написал даже целую книгу. Ты замечательно играешь на рояле. Такой прекрасной игры у непрофессионалов мне слышать не приходилось. Но есть одна область, в которой ты достиг еще больших успехов.

Если бы на пол в этот момент упала иголка, всем, наверно, показалось бы, что прогремел гром.

— Пребен, ты не только большой знаток искусства — пожалуй, не многие у нас в стране разбираются в живописи так, как ты. Ты к тому же был и хорошим художником.

Он наклонил голову, снова закрыл лицо руками. Но мне его не было жаль.

— Но тем, что ты лучше всего знаешь, лучше всего умеешь, ты заниматься перестал.

За двадцать лет ты ни разу не притронулся к кисти — ты постарался сделать так, чтобы все забыли, что когда-то ты был хорошим художником.

Сигарета обожгла мне пальцы. Я раздавил окурок.

— Когда в детстве мы с Кристианом были в гостях у консула Халворсена, он был уже стариком, семидесяти с лишним лет. И ему самому уже трудно было заниматься поисками шедевров. Но он слышал о тебе. И ты даже выполнил его поручение. Об этом и рассказал нам консул Халворсен — ты как раз купил для него в Париже две картины.

Лиза беззвучно заплакала.

— Он рассказал, что это за картины, и показал их нам. Это были Руанский собор Моне и танцовщицы Дега. Не знаю, сколько заплатил за них консул Халворсен, но думаю, сумма была огромной.

Я вытащил из пачки новую сигарету.

— Эти картины были подделкой. Их написал ты.

Он не ответил ни слова, я видел только его склоненную голову и закрытое руками лицо.

— Ты знал, что консул Халворсен не был знатоком живописи в прямом смысле этого слова. И ты знал, что он бережет свою коллекцию от постороннего, как ревнивый любовник, — не было никакого риска, что при жизни консула картины попадутся на глаза какому-нибудь эксперту. Но вот старый консул заболел, и картины оказались в опасности.

Тебе надо было заполучить их, пока подделку не обнаружили. Потому что не составило бы труда выяснить, что покупал их ты. Вчера я просматривал «Афтенпостен» и прочел заметку об этой сделке. А инспектор Халл, который проверил все данные о каждом из нас, прочел эту коротенькую заметку уже давно. Но, как он справедливо сказал, в этой заметке нет ничего криминального. Правда, оговоримся: если бы картины были подлинными. Но картины были подделкой, и тебе надо было их заполучить обратно во что бы то ни было. А денег у тебя не осталось. Ведь прошло уже больше двадцати лет с тех пор, как ты выманил целое состояние у консула Халворсена, — эти деньги растрачены. И ты пошел к Карен, зная, что она любит тебя, ты ее двоюродный брат, она постарается тебе помочь. Но она не могла. Потому что Эрик при всей его доброте никогда не дал бы ей таких громадных денег, какие были нужны для покупки картин. Поэтому она обратилась к Свену — к Эрику она обратиться не решилась. Но братья были похожи друг на друга: Свен пришел в ярость, это и услышала Лиза. Он не мог понять, зачем Карен понадобились такие бешеные деньги. Он решил, что она стала жертвой какого-то вымогательства, и нанял Ужа… П. М. Хорге, чтобы выяснить, в чем тут дело.

Пребен был бледен как мертвец.

— Но если бы Эрик умер, Карен унаследовала бы громадное состояние и ты смог бы рассчитывать на ее помощь. Ты хотел заполучить картины, чтобы никто не смог доказать, что они подделка.

— В том числе и ты, Мартин.

— Отчего же, — возразил я. — Я это доказать могу. Неизвестный человек купил упомянутые две картины на деньги Карен.

Часы показывали десять сорок одну.

— Позавчера он отвез их к тебе. А через полчаса после того, как их тебе доставили, ты ушел к Лизе. Пока тебя не было, Пребен, я проник в твою квартиру. Я пробыл в ней всего пять минут, но мне этого хватило. Я решил, что в твоем доме побывал маньяк. Ты разрезал холсты на сотни кусочков и начал сжигать их в камине, но ты не успел покончить с ними, когда позвонила Лиза. И ты ушел, ведь ты считал, что опасность тебе больше не грозит. Но она тебе грозит, Пребен, я взял с собой доказательства. Я взял два обрезка холста, потому что ты не успел сжечь все. Я взял большой обрезок изображения собора. Но особенно мне повезло с Дега: я прихватил кусок холста, на котором стояла подпись — фальшивая подпись.

Часы показывали десять сорок пять.

— Оба куска у меня с собой в моем портфеле, — сказал я. — Сейчас я их принесу.

— Извини, Мартин, — вдруг вмешалась моя мать.

Все испуганно обернулись к ней. Я испугался сам, хотя и знал, что это произойдет.

— Время без четверти одиннадцать, — продолжала она. — Мне очень жаль, но я панически боюсь свечей. А ровно в одиннадцать электричество отключают. К сожалению, на сегодня разговор придется закончить.

— Но, мама. — начал я. — Это очень важно. Мы будем осторожны.

— Фру Бакке, — поддержал меня Карл Юрген, видно было, что он в отчаянии оттого, что разговор прервали, — я гарантирую, что все мы будем соблюдать осторожность. Вон там на столе стоят два больших подсвечника с семью рожками.

— Эти подсвечники декоративные, — холодно возразила мать. — Я уже сказала, мне очень жаль, но этот дом мой. В комнате у каждого из вас на ночном столике лежит карманный фонарик. — Она встала. Остальные были вынуждены последовать ее примеру.

— Мартин, будь добр, потуши за нами свет. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — пробормотали все. И стали расходиться. Но у Карла Юргена вид был такой, словно его сейчас хватит апоплексический удар.

— И вы идите спать, инспектор Халл. Завтра с раннего утра вы можете продолжить разговор.

Мгновение он смотрел на нее, потом вдруг повернулся и ушел. Я делал вид, что его не замечаю.

Под конец ушла и мать. Она оказалась еще более талантливой актрисой, чем я предполагал.

Я слышал, как все по очереди поднялись по большой лестнице, находящейся в холле перед музыкальной гостиной. Одна за другой открылись и закрылись двери комнат. Потом все стихло. Было без десяти одиннадцать.

Я не стал гасить свет, я просто сел на первый попавшийся стул. Я чувствовал себя совершенно разбитым. Сердце колотилось так, что стук, казалось, разносился по всему дому.

Десять минут показались мне вечностью. Мне нужно добыть доказательство, и сейчас я его получу. Я вдруг понял, что могу поплатиться за это жизнью.

Как только эта мысль пришла мне в голову, я успокоился. Наверно, так бывает на войне, подумал я. И вообще когда настает решительная минута. Ожидая ее, ты боишься, но она приходит, и страх улетучивается. И эта минута настала. Свет погас. Ощущение в буквальном смысле было такое, словно тебе на голову надели черный мешок. Нигде не пробивалось ни лучика света. Дом погрузился в полную темноту. К тому же мы были в деревне — в ночной ноябрьской тьме за окном не брезжило ни единого огонька. Я встал и пошел к лестнице. Я знал, где она находится, и все же по пути наткнулся на стул.

Но вот я нащупал ногой первую ступеньку в кромешной тьме стал медленно подниматься. Здесь, наверху, на маленькой площадке, была дверь в небольшую прихожую, которая вела в мою комнату. Все знали, что я буду подниматься по этой лестнице.

Но я-то не знал, кто придет в мою комнату искать два куска холста или будет поджидать меня в темноте.

Я считал ступени. Я помнил, что их восемнадцать. И вот я дошел до площадки. Нашарил дверь, ухватился за ручку и потянул ее к себе. Мне надо было отступить на два шага, потому что дверь открывалась наружу в сторону лестницы.

Я был готов, я предчувствовал, что произойдет.

В ту самую секунду, когда дверь открылась в полной темноте, меня с силой отшвырнули назад к крутой бетонной лестнице. Но в потемках я двигался с вытянутыми руками и схватил того, кто меня толкнул.

Правая рука у меня оставалась свободной, и я успел ухватиться за перила. Удержаться с помощью одной руки мне не удалось, но мне удалось смягчить падение. И мы покатились по лестнице вдвоем. На меня пахнуло слабым ароматом духов. Мы катились по ступеням вниз, и я знал, что держу в руках убийцу.