Никогда Осло не бывает так хорош, как в первые дни сентября. Словно женщина, которую ты сотни раз видел, но не обращал внимания, — самая обыкновенная женщина. И вдруг в один прекрасный день ты ее увидел. Во взгляде ее застенчивость и знание, в улыбке — грусть и мудрость, она движется с какой-то особенной мягкой грацией, а волосы ее блестят и живут своей отдельной жизнью. И бедняга мужчина думает: «Где, черт возьми, были мои глаза? Что тебя так изменило?»

Осло, милый мой Осло, где были мои глаза? Что тебя так изменило?

«Твоя влюбленность, — отвечает город. — Посмотри же на меня».

В лучах сентябрьского солнца ратуша кажется бархатной, деревья в Студенческом парке убраны ярко-зеленой листвой бабьего лета, а до неба рукой подать — оно низкое и синее.

И на лестнице, ведущей к Ауле, в этот ясный осенний день поют студенты и ректор произносит речь. Праздничное представление, фраки, нарядные платья, и на старых и юных головах черные шапочки.

«Помнишь? — шепчет город. — Помнишь, во что мы верили, о чем мечтали, на что надеялись?»

Что-то мы получили, чего-то нет, а что-то кажется нам утраченным навсегда.

И все-таки все это по-прежнему здесь.

Все это здесь, в складках ректорской мантии, в звуках, снова гремящих под колоннадой, в зелени и цветах, в деревьях и свечах, в серых улицах и старых домах, — это наша юность.

Наша прекрасная влюбленная юность.

Осло, мой милый Осло, прости меня. У меня выдалась пара свободных часов, и вот я брожу по твоим улицам, но в этом году мне недосуг влюбиться в тебя. Мысли мои заняты другим. Я думаю о Свене, о моем старом друге Свене, который шел по этим улицам рядом со мной пятнадцать лет назад, в тот день, когда мы стали студентами.

А потом мы пошли в контору отца Свена и выпили сладкого шампанского. Дед Свена тоже был там. Он как-то особенно трогательно гордился внуком. Честный старик, все учение которого свелось к народной школе в маленьком поселке Серланна, глядел на Свена так, словно в нем воплотились вся ученость и мудрость мира.

И вот теперь, пятнадцать лет спустя, я шел по улицам и думал о Свене, который лежал в песчаном карьере в Богстаде. Он просил, чтобы ему не приносили цветов.

И цветов не принесли.

На гроб положили один-единственный букет красных роз — от Лизы. Она сидела тогда между Эриком и Карен. Кроме них присутствовали только мы с Кристианом. Я был последним, кто видел Свена живым. Я и убийца.

О нет, у меня не было ни малейшего соблазна участвовать в осенних празднествах.

Вечером я пошел в кино. В «Сентруме» крутили боевик — может, он отвлечет меня часа на два. И в самом деле отвлек.

Я не видел таких картин с самого детства. Это был добротный старый сценарий: красивая девушка должна выйти за богатого фермера, он, конечно, негодяй, а она, конечно, любит благородного и бедного шерифа. За протекшие годы сценарий претерпел кое-какие косметические изменения, но технический прогресс вдохнул в него новую жизнь.

Мое место оказалось с самого края, но фильм так захватил меня, что я не замечал неудобства. Если бы не сосед, который решил уйти посреди сеанса и, выбираясь из ряда, наступил мне на ногу, я бы вообще не заметил, где сижу.

На два часа я позабыл все свои горести и тревоги.

Но когда на обратном пути к дому я оказался на улице Карла Юхана, в Национальном театре как раз окончилось праздничное представление. И теперь уже я забыл о шерифе и богатом фермере. Хорошо бы поскорей добраться до дому и попытаться уснуть.

Печальным было это 1 сентября. К счастью, я тогда еще не знал, какими окажутся два следующих праздничных дня.

Погода была такой же золотистой, влюбленной и праздничной. Возвращаясь мыслями в эти дни, я цепляюсь воспоминаниями за погоду. Потому что все остальное было кошмаром, долгим сплошным кошмаром, таким же необъяснимым, как тот, что снится по ночам.

На второй день празднества я с самого утра опять был в подавленном настроении, как накануне. Еще ни разу со времени смерти Свена я не вспоминал его так отчетливо, с таким глубоким чувством. То он шел рядом со мной по улицам, то сидел на уроках в 5-м «английском». Казалось, он пытался мне что-то сказать — меня охватило какое-то суеверное чувство. Конечно, виноваты были эти шумные празднества: я видел перед собой Свена в черной шапочке, и я видел Свена, лежащего в карьере в Богстаде.

И тут во время большой перемены в школу позвонил Эрик и пригласил меня на обед. Пригласил — это, пожалуй, вежливое преувеличение, теперь, вспоминая наш разговор, я выразился бы иначе: он почти приказал мне прийти на обед.

— Приходи ровно в четыре, — распорядился он. — В темном костюме. Я пригласил Лизу. И Пребена тоже.

— Но ведь Лиза… — начал я. — То есть я хочу сказать… По-моему, Лиза и Карен сейчас не особенно дружат.

— Мне плевать на женские капризы, — сказал Эрик.

Его дед сказал бы «на бабью дурь». Слова были разные, но смысл один. И думаю, не многие осмелились бы перечить, когда дед-шкипер или Эрик что-нибудь приказывали.

— Приду, — ответил я. — Ты сказал, в темном костюме?

А сам подумал: «В такую-то жару?»

— В темном костюме, — подтвердил Эрик. — Пока.

— Пока, — сказал я в умолкшую телефонную трубку. Эрик уже давно положил свою.

Позднее я удивлялся, почему он так настойчиво просил меня прийти в тот день на обед. Почему вообще он вел себя именно так, а не иначе? Мало того, мне пришлось припомнить, как проходил обед, и вообще припомнить весь тот день, эпизод за эпизодом, минута за минутой, вместе с Карлом Юргеном.

— Что вы делали?

— Обедали.

— Начни сначала.

— Меня пригласили к обеду.

— Кто тебя пригласил, когда ты пришел, кто был на месте, когда ты пришел, ну и так далее.

Он пронизывал меня своими светлыми, похожими на рентгеновские лучи глазами. Я очень хотел ему помочь, ведь, помогая Карлу Юргену, я помогал самому себе. У меня уже не было сил выносить этот кошмар.

— Меня пригласил Эрик. Он позвонил во время большой перемены и просил меня быть у него ровно в четыре в темном костюме.

— Тебя не удивил этот темный костюм?

— Сначала, конечно, удивил, но потом я понял, зачем он понадобился.

— А дальше?

— Ну так вот, я пришел. Ровно в четыре, как договорились. Он просил меня не опаздывать. Мог бы и не просить: видел ты когда-нибудь учителя, который не был бы точен? Лиза и Пребен уже были на месте. Сам Эрик тоже. Все сидели в саду и пили аперитив.

— Настроение?

— Соответственное — сам можешь представить. А потом мы пошли к столу. Была, я думаю, уже четверть пятого.

— Что вы ели? Я хочу знать подробно.

— Отварную лососину под соусом из петрушки. Салат из огурцов. Отварной картофель с укропом. Рейнское вино, — перечислил я. А про себя думал, что отныне отварная лососина не полезет мне в горло. — Сыр, печенье и десерт, — продолжал я.

— Кто подавал?

— Горничная Карен. Она живет в доме много лет, ее наняли задолго до того, как Эрик женился. Она сестра поварихи. Ты наверняка говорил с ними, когда погиб Свен.

— Да. Продолжай.

— Потом мы вышли на веранду и пили там кофе. Сахар, сливки. Тут же стоял кувшин с ледяной водой.

— Вы все время сидели на веранде? Или кто-нибудь перемещался, уходил, приходил?

— Все мы время от времени перемещались.

— Это важно, Мартин. Вспомни.

— Я выходил за газетой — услышал, как принесли вечернюю почту, потому что хлопнула крышка почтового ящика. А остальные. Дай подумать.

— Ну?

— Карен ходила в комнаты за ножницами. Потом они с Пребеном спустились в сад нарезать роз для Пребена. Эрик раза два уходил позвонить по телефону. Ты же знаешь, какая жизнь у судовладельцев. Лиза принесла кофе. А под конец Эрик ушел переодеться в парадный костюм.

— Словом, все понемногу ходили туда-сюда?

— Именно. Впрочем, наверно, не так уж и часто, ведь прошло-то от силы часа полтора. Но, как ты сказал, все понемногу ходили туда-сюда. Может, кто-то выходил еще куда-нибудь — я не помню. В общем, не произошло ничего такого, чему можно было бы придать какое-то особенное значение.

— Понятно.

Нет, не произошло ничего такого, чему можно было бы придать особенное значение. И, однако, случилось нечто существенное, нечто связанное с жизнью и смертью.

Эрик пошел переодеться и вернулся в темном костюме.

— Мы с Мартином ненадолго уедем, — заявил он остальным.

— Вы уезжаете? — спросили в один голос Карен и Лиза. На мгновение я испугался, что одна из них добавит: «Жаль нарушать такую славную компанию!»

— Мы скоро вернемся, — заявил Эрик. — Идешь, Мартин?

Они проводили нас взглядом. Все трое притихли. Даже Пребен на сей раз отчасти утратил свою небрежную самоуверенность. Я не имел представления, куда мы едем. Эрик не удосужился ни о чем меня предупредить. Он вообще стал на себя не похож. Все чаще бывал угрюм и неприветлив.

Он вывел машину из гаража, я сел с ним рядом. Прежде чем нажать на стартер, он вытащил портсигар. Портсигар был золотой, не меньше двадцати сантиметров в длину, а замочком служил огромный сапфир. Эрик вынул сигарету. Было что-то патетическое в его крупных руках, державших этот чудовищный портсигар.

Мы тронулись с места.

— Может, теперь расскажешь мне, куда мы едем?

— Прости меня, Мартин, со мной теперь не слишком-то приятно общаться. Вообще, по-моему, это вздор. Но я должен.

Я ничего не понял. Я поглядывал на него сбоку. На его грубоватое упрямое лицо, на светлые волосы. Меня вдруг поразило, что, наверно, я до конца не понял, как глубоко страдает Эрик. Он никогда ничего не говорил. И было невозможно понять, какие мысли теснятся под его широким лбом.

— Мы едем в чилийское посольство, — пояснил он. — Мне должны вручить орден. Идиотизм, конечно… Впрочем, это я уже сказал. Но знаешь, как это бывает…

Я понятия не имел, как это бывает.

— Приходится принимать такого рода знаки благосклонности.

— Но почему, скажи на милость, ты взял с собой меня? Почему не Карен?

— Сам не знаю. У нас с Карен в последнее время как-то не очень ладится, понимаешь, что-то нас гнетет.

Это проявляется во всем. А с тобой мне спокойнее. — Он задумался. — А может, я хочу самоутвердиться в глазах Карен, — сказал он потом. — Плюю на то, что мне дают орден, не беру ее с собой. Наверно, у меня больше комплексов, чем я думал.

И снова я восхитился тем, как беспощадно он судит сам себя. Эрик молча вел машину.

— Ладно, — сказал я. — Так или иначе, мне приятно, что ты захотел взять меня с собой. А в здание чилийского посольства я не заглядывал с тех пор, как дом перестал быть собственностью старого судовладельца Хансена, — помнишь, мы однажды были на балу у его внуков? Забавно побывать там вновь.

Дом стоял на Драмменсвайен, вдали от тротуара, но теперь он не показался мне таким огромным, как тогда, когда я смотрел на него глазами десятилетнего мальчугана.

— Консул Хермансен тоже должен получить орден, — сказал Эрик. — Он наверняка явится со всей семьей. В обычных обстоятельствах я поступил бы также. Какая дьявольская жара! — добавил он вдруг.

— Как раз в меру, — возразил я. — Хорошо бы такая погода продержалась до Рождества.

— По-моему, слишком жарко, — повторил он.

Я посмотрел на него. Лицо было напряженным и бледным.

Но, когда мы подошли к дому, к нему возвратилась крупица его обычного юмора. Лестница, которая вела к входной двери, наверху раздваивалась. И мы поступили так, как почти четверть века тому назад: каждый поднялся по своей лестнице. И, встретившись наверху у входа, мы отвесили друг другу церемонный поклон. Эрик улыбнулся. Потом я вспомнил, что тогда в последний раз видел его улыбку.

Посол вместе с супругой стоял в большой гостиной, двери которой открывались в холл. Посол был маленький, щупленький, с остроконечной бородкой — в точности такой, какими чилийских послов изображают в фильмах и в других произведениях искусства. Мы поздоровались по очереди со всеми выстроившимися в ряд сестрами, а может быть, невестками, а может быть, дочерьми посла, а потом с его секретарями, а может быть, зятьями или братьями.

После чего мы обменялись приветствиями с консулом Хермансеном, который и в самом деле явился со всеми своими домочадцами.

Гостиная была в точности такой, какой она мне запомнилась, только потеряла масштабы моего детства. Мебель была расставлена в точности так, как стояла во время нашего детского бала. Единственное, чего наверняка здесь не было в ту пору, когда мы с Эриком были детьми, — это большой портрет чилийского президента в серебряной раме на письменном столе.

Президент смотрел прямо на меня.

В открытую дверь библиотеки рядом с гостиной виднелись корешки кожаных переплетов — это были книги старика Хансена. Просто удивительно, насколько все осталось как было. Эта неожиданная встреча с детскими воспоминаниями взбодрила меня.

Я стоял и размышлял о том, как жаль, что все красивые старые дома превращены в посольства или в конторы промышленных фирм и пароходств.

— Правда, жаль… — обратился я к Эрику, который стоял со мной рядом. Но осекся. Вид у Эрика был совсем больной. В машине он жаловался на жару, хотя жарко не было. Тем более не было жарко здесь, за толстыми стенами дома. — Ты болен, Эрик?

Он не ответил. Только помотал головой. Глаза его были странно расширены и неподвижны.

В это время заговорил первый секретарь посольства. Все умолкли и стали слушать.

Первый секретарь прочел по бумажке какие-то официальные данные. Он говорил на плохом французском. Потом он отступил на два шага назад, и слово взял посол, говоривший по-английски. Посол воздал хвалу Эрику за его заслуги, за интерес, который он неизменно проявляет к сотрудничеству между Чили и Норвегией, сказал о том, какое значение имеют для Чили норвежские суда, и т. д. и т. п.

Поэтому ему, мол, очень приятно вручить судовладельцу Эрику Холм-Свенсену орден «За заслуги».

Обернувшись к первому секретарю, посол взял у него орден на узкой шелковой ленте. Потом потянулся к Эрику, чтобы надеть ленту ему на шею.

Я обратил внимание на руки Эрика. Они тряслись.

И вдруг меня почему-то охватил жуткий страх.

Я слегка передвинулся, чтобы лучше видеть лицо Эрика. Оно изменилось до неузнаваемости. Эрик был смертельно бледен, по лбу струился пот, вокруг рта залегли глубокие складки. Посол напряженно моргал. Наконец ему удалось нацепить ленту на шею Эрику так, что орден сверкал теперь как раз на узле Эрикова галстука.

В громадной гостиной, где в детстве мы с Эриком танцевали вальс и влюбились во внучку судовладельца Хансена, стояла мертвая тишина. Тишина была такая, что ощущалась кожей. Меня пробрала дрожь.

Но тут посол приподнялся на цыпочки и по латиноамериканскому обычаю прижался щекой к щеке Эрика. Эрик покачнулся. Посол слегка отстранился, потом прижался другой щекой к левой щеке Эрика. На мгновение у меня мелькнуло дурацкое воспоминание, что во Франции генералы целуют награждаемых ими солдат.

Казалось, Эрик налег всем своим весом на правую щеку хрупкого темноволосого посла. Посол поднял обе руки и уперся ими в грудь Эрика, словно инстинктивно пытаясь удержать навалившуюся на него громадную тяжесть.

Потому что теперь было совершенно очевидно: Эрик, пошатываясь, прислонился к послу.

И вдруг он с грохотом рухнул на пол. У посла был такой вид, словно он увидел привидение, а чилийский президент непонимающим взглядом таращился на нас с портрета в серебряной раме на письменном столе.

Серая машина «скорой помощи» неслась по улицам с включенной сиреной. Я сидел в кабине, опять охваченный странным ощущением, что я в кошмарном сне.

Свет, проникавший сквозь матовые стекла, окрашивал крошечную кабину в странные молочные тона. Рядом со мной лежал Эрик.

Он лежал беспокойно, тяжело дыша, с мертвенно-бледным лицом. Он был без сознания. Я пытался следить за маршрутом «скорой помощи». Казалось, мы целую вечность добирались от Драмменсвайен до поликлиники «скорой помощи».

Единственное, чем я мог помочь Эрику, — это развязать галстук и расстегнуть на шее воротничок. Орден «За заслуги» упирался в расстегнутый воротничок, я снял его и сунул себе в карман.

В поликлинике мы пробыли недолго. Молодой дежурный врач приставил к сердцу Эрика стетоскоп, потом велел сделать ему укол.

— Что с ним? — спросил я

— Не знаю. Я распорядился, чтобы его немедленно доставили в уллеволскую больницу, если он доедет.

Но Эрик не доехал. Сидя рядом с ним в освещенной молочным светом кабине «скорой помощи», я понял, что он мертв.

Я ждал Кристиана в коридоре третьего терапевтического отделения. Вынул сигарету, закурил.

— Здесь курить нельзя, — произнес ласковый голос. Передо мной стояла черноволосая сестра в белом.

— Почему нельзя?

— Это больница, — дружелюбно пояснила она.

— Да-да, конечно. Я жду Кристиана… доктора Бакке, — поправился я. — Это мой брат, другая сестра обещала ему позвонить…

— Я знаю.

— Доктор Бакке мой брат. а я.

— Понимаю, — все так же дружелюбно сказала она. — Может быть, вы пройдете в кабинет заведующего отделением и там подождете? Там вы сможете курить.

Она провела меня в кабинет Кристиана. Я сел возле его письменного стола. Сестра пододвинула мне пепельницу.

— Доктор Бакке обязательно скоро придет, — сказала она и ушла.

Я курил и ждал. И ни о чем не думал.

Вдруг в дверях появился Кристиан.

Сняв пиджак, он надел белый халат, висевший возле умывальника.

— Сейчас вернусь, — сказал он. — Посиди здесь пока, я только осмотрю Эрика.

Я не ответил. Я ни о чем не думал.

Я докурил сигарету, закурил другую, а вскоре вернулся Кристиан.

— Он умер, — сказал Кристиан. И сел.

— Знаю. Он умер в машине, когда мы ехали из поликлиники «скорой помощи», — я был рядом с ним.

Кристиан хотел что-то сказать. Может быть, о чем-то спросить.

— Я должен вернуться к Карен, — сказал я. — Я сегодня у нее обедал — надо ей сообщить как можно скорее. Я заеду к тебе завтра сразу после уроков. Можно?

Кристиан с минуту глядел на меня.

— Можно. Но если тебе что-нибудь понадобится, сегодня вечером я дома.

— Нет, — сказал я. — Сегодня вечером мне ничего не понадобится. Я зайду завтра.

— Отвезти тебя к Карен?

— Нет, спасибо, я лучше пройдусь.

Я лучше пройдусь, мне надо подумать, сказал я.

Я понимал, что мне пора начать думать.

Но думать было слишком страшно. Я шел по Киркевайен в сторону Фрогнера и всеми силами старался не думать ни о чем. Или думать о погоде.

Дни становятся короче. Сегодня еще только 2 сентября, но дни становятся короче и темнее. С 15 сентября мы опять вступим в зимнее время. День вдруг станет на целый час короче и темнее. Но пока еще только 2 сентября. Студенческий праздник в разгаре. Сегодня наш класс собирается у Эллен. Интересно, огорчатся ли мои однокашники, что меня не будет и не будет Све.

Сегодня хорошая погода. Но уже смеркается. Вообще пахнет осенью. Вот и площадь Фрогнер, наискосок музей Вигеланна[9], до Мадсерюд-Алле рукой подать, скоро я буду у Карен.

Нет, обманывать себя бесполезно. Бесполезно пытаться себя одурманить.

Еще в саду я услышал, что Пребен играет на рояле. Это было самое благоразумное с его стороны. Ведь этой троице вряд ли было легко найти тему Для разговора.

Пребен и его бывшая невеста Лиза. Пребен и его Двоюродная сестра Карен, которая всегда так неумеренно им восхищалась.

Лиза видела Карен у песчаного карьера, Карен дала деньги П. М. Хорге.

И обе взяли с меня слово молчать. А я, дурак, согласился. И вдруг я почувствовал, что ненавижу обеих. Пребен несмотря ни на что все-таки мужчина — мужчина никогда не бывает таким увертливым и коварным, как женщина.

Они услышали, как я вошел, только когда я оказался на пороге гостиной. Я закрыл за собой дверь, и все трое уставились на меня.

— А где Эрик? — сразу спросила Карен.

— Вот и я, — сказал я.

— А где Эрик?

— Карен… Постарайся не волноваться… Понимаешь…

— Где Эрик?

Она была напугана, теперь я это видел. Смертельно напугана.

Я шагнул к ней. Она встала. Лиза подошла ближе. Пребен застыл у рояля. Нет, я был не на высоте положения.

— Карен, — опять начал я. — Эрик заболел.

— Кто его. — сказала она.

Я не ослышался: она сказала именно эти слова. Хотя на мгновение я не поверил своим ушам. «Кто его.»

— Ему стало плохо в чилийском посольстве, — сказал я. — И.

— В чилийском посольстве? — переспросила Лиза. — Но каким образом вы.

— Мы с Эриком были в посольстве. Ему должны были вручить орден.

Но ему стало плохо. Вызвали «скорую». Машина приехала тут же. Потом мы повезли его в поликлинику «скорой помощи» и в уллеволскую больницу.

В комнате воцарилась зловещая тишина.

— Когда мы приехали в больницу, он уже был мертв.

Ну вот, слово произнесено. А потом полицейский инспектор Карл Юрген Халл будет просить меня, чтобы я подробно описал ему эту сцену. Он так и сказал: «эту сцену».

— Представь, что ты в театре, — сказал он. — Представь, что ты сидишь в первом ряду партера и видишь на сцене гостиную Карен, а трое присутствующих в ней — актеры. Ты ведь, кажется, отличаешься наблюдательностью?

— Отличаюсь, — подтвердил я. — Но это, черт возьми, большая разница — сидеть в театре и наблюдать за тем, что происходит на сцене, или стоять перед тремя друзьями и сообщать им об убий. Гм. О смерти и при этом наблюдать за ними.

— Подумай хорошенько, — сказал Карл Юрген. «Подумай хорошенько» — его любимое выражение.

— Как выглядит гостиная, ты знаешь. Ты сам много раз в ней бывал, — начал я.

— Ты понимаешь, что я не это имею в виду. Я имею в виду, какой вид был у актеров, которые стояли перед тобой.

— Мне не нравится, что ты называешь их «актерами».

Словно они играли роль. А они были глубоко несчастны.

— А тебе не приходит в голову, что один из них и в самом деле, как ты говоришь, играл роль? Разыгрывал представление?

Вопрос попал в цель.

— Об этом я не подумал. Но ты прав: один из них, конечно, играл роль. Однако, насколько мне известно, ни один из них никогда не был хорошим актером, вообще не был актером.

— Вот именно, — подтвердил Карл Юрген. — Насколько тебе известно, ни один из них актером не был. Но один из них может оказаться актером, хотя это тебе и неизвестно.

— В таком случае это выдающийся актер, — сказал я. — Странно, мне это никогда не приходило в голову.

— Мы плохо знаем своих ближних, — сказал Карл Юрген. — Это банальнейшая из всех прописных истин, однако мы все постоянно о ней забываем.

Я молчал. Неужели в тот теплый праздничный сентябрьский вечер передо мной был актер?

— Я обращался к Карен, — наконец заговорил я. — И беспокоился о ней. Я шел пешком от уллеволской больницы, старался идти медленней и ни о чем не думать, так страшно мне было сообщить ей, что Эрик умер. Ее я и увидел сразу, как вошел, на нее смотрел, когда рассказывал о смерти Эрика.

— Ты хочешь сказать, что на двух других ты внимания не обращал?

— Не знаю. Хотя… Если бы один из них реагировал как-то по-особенному, я бы, наверно, все-таки заметил. Сам знаешь, что такое учитель. Даже когда я слушаю одного ученика, я поглядываю, чем заняты остальные.

— Так я и думал, стало быть, и тут ты поглядывал на остальных. И что же ты увидел?

— Прежде всего я видел Карен. Она была бледна как смерть. И все время повторяла: «Где Эрик?», словно знала: что-то должно было с ним случиться. А когда я сказал, что он умер, она стала ломать руки. Она в буквальном смысле слова ломала их. У нее очень красивые руки — на них нельзя не обратить внимания. И еще: пока я говорил, она заплакала. Не как обычно плачут: она не всхлипывала, не рыдала, просто по щекам беззвучно катились слезы.

— А что она сказала?

— Что сказала? Гм, что же она сказала?. Очень странную фразу: «Все получилось так ужасно!»

— Что же, по-твоему, тут странного? Ведь для нее и в самом деле все получилось ужасно!

— Ты, конечно, прав. Но само выражение — не знаю, не могу объяснить, но почему-то оно показалось мне странным.

Карл Юрген рассматривал свою сигарету.

— Ну а как вели себя остальные? Что подметил взгляд учителя, привыкшего следить за остальным классом?

— Он подметил Пребена, — сказал я. — Конечно, Пребен оказался не в фокусе, он стоял чуть левее, возле рояля. И все же я хорошо его видел. Ничего особенного в его поведении не было, но, если б мне надо было охарактеризовать его реакцию, я сказал бы, что он страшно перепугался.

— Стало быть, он перепутался, — повторил Карл Юрген. — Что ж, эта характеристика достаточно выразительна. А Лиза?

— Когда я вошел, Лиза сидела на стуле между Карен и роялем. Вначале она продолжала сидеть, но, когда я начал рассказывать и она поняла, что случилось, она встала и подошла к Карен, словно хотела ее поддержать.

— А какое у нее было выражение?

— Никакого, — ответил я. — Она словно бы не поняла до конца, что я сказал. И заботило ее только одно — как поддержать Карен.

Значит, я все-таки обратил внимание на всех троих. В ту минуту, когда я вошел в гостиную, чтобы сообщить ужасную новость, я не отдавал себе в этом отчета. И, однако, неосознанно наблюдал за ними по многолетней привычке школьного учителя.

Из глаз Карен катились слезы. А Лиза стояла рядом с ней.

— Расскажи, как это случилось, Мартин.

Я как мог рассказал.

— Ты бы села, Карен, — проговорил вдруг Пребен. Она посмотрела на него.

— Спасибо, — сказала она. И села. Мгновение все молчали.

— Садись, Мартин, — произнесла она. Я сел.

— Почему Эрик не сказал мне, что ему надо уехать? — спросила она. — Почему Эрик не сказал мне, что ему надо уехать? Если бы я знала.

— Что знала, Карен?

— Что ему надо уехать. Я бы поехала с ним. Я.

— Не укоряй его за это, Карен. У него были причины. Я их не знаю. Но он вовсе не хотел тебя обидеть.

— Нет, — сказала она. — Конечно нет.

Вдруг она встала.

— Я хочу, чтобы произвели вскрытие, — сказала она.

Не знаю сам почему, меня это до смерти перепугало.

И тут я увидел Лизу. Она была так же испугана, как я.

— О нет, Карен, — сказала она. — Не надо. Я не могу даже подумать об этом.

Она взяла Карен за локоть, словно хотела помешать ей подойти к телефону.

Казалось, и Пребен вдруг очнулся.

— Подумай хорошенько, Карен, — сказал он. Но она подошла к телефону и набрала номер уллеволской больницы.

И, пока ее соединяли, смотрела на меня.

— Какое отделение?

— Третье, — ответил я. — Третье терапевтическое. Спроси Кристиана. Он сейчас там.

И вскоре мы услышали, как в больнице сняли трубку.

Карен удивительно владела собой. Она коротко объяснила, чего она хочет. Что отвечал Кристиан, не знаю. Но он врач, на него ее желание не могло подействовать так, как оно подействовало на нас.

Вернувшись, Карен села на стул, на котором сидела прежде.

— Я хотела бы, чтобы вы все ушли, — сказала она.

— Не могу ли я. — начали мы все трое хором.

— Нет, спасибо. За мной заедет Кристиан. Я хочу видеть Эрика. Очень прошу вас, уходите.

Мы стояли в растерянности, не зная, как быть.

— Я на машине, — сказал наконец Пребен. — Если кто хочет, могу подвезти.

— Спасибо, — согласилась Лиза.

Я предпочел пойти пешком.

Всего за несколько минут я проделал короткий путь до Хавсфьордсгате.

Дома я запер дверь и посмотрел на часы. Десять вечера 2 сентября — в это время мы со Свеном должны были справлять свой пятнадцатилетний студенческий юбилей.

Я позвонил Карлу Юргену. Его не было дома. Я позвонил в полицию, но мне ответили, что инспектор Халл на выезде. С кем бы мне еще хотелось поговорить?

Нет, ни с кем. Эрик умер естественной смертью. Такой смертью часто умирают люди его комплекции при такой нагрузке. Я убеждал себя, будто верю в это.

Сунув руку в карман пиджака за сигаретой, я нащупал орден «За заслуги» на узкой шелковой ленточке. И несколько мгновений сидел, уставившись на него.

Не хочу я ни о чем думать. Подожду до завтра, пока не поговорю с Кристианом. Проглотив две таблетки снотворного, я лег. Только сначала открыл окно.

Внизу по улице, пошатываясь, брели трое немолодых юбиляров.

Пьяными, счастливыми и фальшивыми голосами они пели «Гаудеамус игитур».