Что спасло наши жизни, не знаю.

Но я был готов к тому, что произойдет, и это, очевидно, оказалось решающим. Если бы я стоял на площадке не подготовленный к встрече с убийцей и ни о чем не подозревая, я бы мешком свалился вниз. А теперь моя правая рука, на мгновение уцепившаяся за перила, самортизировала падение.

Возможно, она тоже в какой-то миг схватилась за перила, потому что была секунда, когда мне показалось, что мы повисли в воздухе. Она, вероятно, до смерти испугалась — она готовила могилу мне, а теперь ей предстояло последовать туда вместе со мной. В те секунды, что мы катились по ступенькам, я не замечал ничего, кроме слабого запаха духов и кромешной тьмы. Я не почувствовал, что ударился, вообще не чувствовал физической боли.

Видимо, слишком сильно был потрясен. Мелькнула даже мысль, что ее приятно держать в объятиях.

И тут она закричала. Непрерывный долгий вопль — меня прямо дрожь пробрала. Наверно, я все-таки ударился головой, потому что на короткий миг мне показалось, что я теряю сознание. И тут безудержное падение прекратилось: мы оказались у подножия лестницы в кромешной тьме.

Не знаю, сколько мы так пролежали, — головокружение мешало мне следить за временем, я только сознавал, что крепко сжимаю ее обеими руками. И вдруг комната наполнилась людьми. Это было похоже на кошмар.

Плясали лучи карманных фонариков, вспыхнувшие со всех сторон — из двери в холл, из двери на верхней площадке, со ступенек. Лучи света обшаривали комнату, натыкались на нас, лежавших на полу, скользили по роялю, скрещивались, освещая лица тех, кто держал фонарики.

Я по-прежнему не ощущал времени — может, прошло всего несколько секунд. Но лучи перестали вдруг метаться. Ровный золотистый свет разгорался все сильнее. Это зажгли два больших семисвечника.

Единственный раз в жизни моей матери пришлось смирить свою нелюбовь к свечам и боязнь пожара.

И тут, выпустив ее из рук, я встал.

Ее нельзя было узнать. Она, как кошка, вскочила с пола — я было подумал, что сейчас она кинется на меня. Но вместо этого она ухватилась за спинку стула и приподняла его, словно собираясь швырнуть.

Но нет — она со стуком поставила его на пол, вцепившись в него с такой силой, что узкие пальцы побелели. Потом она уронила голову на спинку стула и на свои руки. В большой комнате, освещенной четырнадцатью свечами, воцарилась мертвая тишина.

Я понимал, что все остальные должны быть здесь, но, очевидно, они были потрясены настолько, что лишились дара речи. Первой пришла в себя моя мать.

— Мартин, у тебя на виске кровь.

Я машинально вынул из кармана платок и приложил к виску. Но я не сводил глаз с той, другой.

Голова ее была по-прежнему опущена на стул, волосы торчали во все стороны, словно заряженные электричеством. Я подумал о голове Медузы. И тут, рывком выпрямившись, она взглянула на меня.

Такой откровенной ненависти, какая сверкала в ее расширенных глазах, я еще никогда не видел.

— Кровь! — воскликнула она. — Кровь на виске!… - И она расхохоталась. И хохот этот был ужасен. — Ты должен был разбиться насмерть, Мартин.

Я надеялась, что я тебя убью. О Мартин, если бы ты знал, как я тебя ненавижу. — Голос ее сорвался на хрип.

— У тебя нет причин меня ненавидеть, — сказал я. Мои слова прозвучали на редкость бесцветно и банально.

— Ты хотел погубить Пребена. Ты. ты. жалкий. жалкий учителишка!

По-видимому, более крепкого ругательства она подыскать не сумела.

— Нет, — сказал я. — Губить Пребена я не хотел никогда. Я хотел найти того, кто погубил Свена и Эрика. А это сделала ты. Ты убила Свена и Эрика.

— Свена и Эрика! — она буквально выплюнула их имена. — Да какое значение имели Свен и Эрик? Два обывателя-толстосума с их распроклятыми деньгами. Я убивала бы их снова и снова. Они стояли на дороге у Пребена.

— Неправда, — возразил я.

— У них были деньги, которые могли спасти Пребена, но они не желали с ними расстаться. Деньги. Деньги. У них они были, а Пребен должен был жить под вечным гнетом, вечно бояться. Пребен, который в тысячу раз лучше Свена и Эрика, лучше вас всех вместе взятых, лучше.

Она размахивала руками. С губ брызгала пена.

— Вы все ничтожества, плоские, как ползающие по земле черви. Без полета, без фантазии, а Пребен.

— Карен, — вмешался Пребен.

Голос его был ровным и тусклым.

— Карен, замолчи. Твои слова сведут меня с ума. Я не стою ни гроша, я ничтожество.

Ее лицо вдруг сразу преобразилось, смягчилось. Но глаза по-прежнему были странно расширены.

— Нет, Пребен, ты для меня все, весь мир.

— Прошу тебя, Карен, замолчи. Замолчи. Целую осень я прожил в адских муках, подозревая о том, что ты наделала. Но я не верил. Не хотел верить, я все надеялся, все надеялся, что это сон. Спросить тебя я не решался. Но потом. Когда мне привезли эти картины, я понял, что ты натворила. Я разрезал их на кусочки, и мне казалось, я режу на части самого себя. Мне хотелось, чтобы это был я сам.

Казалось, мы, все остальные, просто не существуем. В целом мире были только они двое, две заблудшие, проклятые души.

— … Ради меня ничего не надо было делать — я ведь сказал тебе это еще тогда, в августе, когда ты решила купить картины. Я всего лишь заурядный обманщик. И пусть бы люди узнали, что я фальсификатор, мне все равно.

— Тебе все равно? Если бы люди узнали, что ты. что ты, Пребен, который стоишь больше.

— Хватит! — оборвал он вдруг грубо и жестко. — Говорю тебе, мне все равно. Я ничто, ничто, слышишь ты, ничто. И всегда был ничтожеством. Я бездарный художник-неудачник, я всегда останавливался на полпути.

Я изо всех сил старался это скрыть, всю свою жизнь старался скрыть, что никогда ничего не мог довести до конца. Я не смел признаться в этом, изображая из себя этакого непонятого гения, который и лучше, и значительней других, с большим, как ты выражаешься, полетом. Нет у меня никакого полета. Была просто жалкая попытка добиться признания во всем — во множестве областей, где я так ничего и не достиг. Я ничтожество, говорю тебе, ничтожество.

В глубине души я снял шляпу перед Пребеном Рингстадом.

— Ничтожество. И я это сознавал всегда. Вся моя жизнь была сплошной обман, и к чему он привел? Я даже не смею подумать об этом. Если бы только ты оставила меня в покое.

— Пребен, — сказала она. Это прозвучало как стон.

— Если бы ты оставила меня в покое! Твое обожание сводит меня с ума. Обожание, обожествление издали. Если бы ты была как другие женщины, если бы ты еще могла. или захотела. Не знаю. Но ты хотела спрятаться в башне из слоновой кости, а меня вывесить на стене этакой иконой, на которую должны молиться, только молиться.

Она терла себе глаза.

— Ты думаешь, я стал бы горевать, если бы все узнали, что я совершил когда-то? Да, может быть, я наконец смог бы разделаться с образом непризнанного гения.

Я не стал бы горевать, даже если бы мне пришлось просидеть года два в тюрьме. Наоборот. Может, я наконец смог бы стать человеком. И потом. — Он сухо, коротко усмехнулся. — Я смог бы написать картины, на которые потом нашлись бы покупатели. Подлинный Пребен Рингстад, тот, что сидел в тюрьме за подделку картин Моне и Дега. Бывают такие чокнутые коллекционеры.

— Пребен! — снова простонала она. Стоном больного животного. Это было страшно, ничего подобного я и представить себе не мог. — Я любила тебя, Пребен, любила всегда. Однажды много лет назад ты рассказал мне про эти две картины. Я была тогда еще совсем юной — я пережила самый настоящий шок. Почему я, по-твоему, вышла за Эрика? Почему, ответь мне. Да чтобы накопить денег и купить эти картины. Но мне не удалось. Поэтому.

И вдруг Пребен сел. Уронил голову на стол и заплакал. Я ни разу не видел, как плачет мужчина. Мне хотелось проснуться — проснуться и узнать, что все это был сон.

— Пребен. — взмолилась она.

— Не говори со мной. Я не в силах тебя слышать. Я желал бы никогда.

К счастью, он не договорил. И все же она поняла.

Она подняла голову. У нее был вид лунатички. Лицо сморщилось и увяло, стало лицом постаревшего ребенка.

— Мне хочется спать, — сказала она. — Забиться в темную норку в земле. и чтобы она была выстлана черным бархатом.

Кристиан нагнулся к ней.

— Ты устала, Карен. Я тебе помогу.

— В маленькую норку. Я хочу домой. К себе домой. Мой дом выстлан черным бархатом. Ведь я вдова. А у вдовы все вокруг должно быть покрыто черным. Все должны одеться в черный бархат. кроме четырех танцовщиц. Они такие бледные, голубые, если на них дунуть, они улетят на небо. взовьются в небо.

— Принесите ее пальто и теплое одеяло, — распорядился Кристиан.

Я принес вещи. Кристиан надел на нее пальто. Потом поднял ее на руки.

— Возьми фонарь, Мартин, проводи меня к машине.

Он вынес ее из дома, осторожно посадил на переднее сиденье и старательно укутал одеялом.

— Мне поехать с вами, Кристиан?

— Не нужно. Теперь это моя работа. Сделаю все, что смогу, хотя думаю, ей уже никто не поможет.

Она застыла на переднем сиденье. Потом вдруг слегка повернулась закрыла глаза, устало, по-детски вздохнула. И мы увидели, что она спит. Машина Кристиана двинулась по дороге в город. Я долго смотрел ей вслед.

Карен исчезла из моей жизни. Когда-то я любил ее.

Любил издали, выдуманной, нереальной любовью. Ведь я никогда не знал ее по-настоящему. Да и она сама была не настоящей, а выдуманной.

Когда я вернулся в дом, Пребен сидел в прежней позе. А Лиза и Карл Юрген стояли там, где стояли все это время. Я словно бы только теперь вспомнил об их существовании.

Но моя мать вышла. И вскоре вернулась с виски и стаканами. Она всегда стояла обеими ногами на земле.

Карл Юрген наполнил стаканы. Но Пребену стакан подала моя мать.

— Возьми, Пребен, тебе это необходимо.

Он встал, пытаясь улыбнуться.

— Нет, фру Бакке, спасибо, я не хочу пить. Я хотел бы сразу вернуться в город, если можно.

— Конечно, только веди машину осторожнее — на дорогах гололед.

— Спасибо, — сказал он. Потом обвел нас всех взглядом. — Простите меня, — сказал он. — И прощайте.

— Прощай, — хором ответили мы.

— Я провожу тебя, — добавил я.

Я вышел с ним на крыльцо и постоял там, глядя вслед и его машине. А потом возвратился в дом.

Они так мирно сидели втроем — мать, Лиза и Карл Юрген.

И я вдруг почувствовал, что сильно ушиб голову. Пощупав лоб, я убедился, что с одной стороны он вдвое увеличился в объеме. Кровь, натекшая за ухо, запеклась.

— Тебе надо сделать примочку, — сказала Лиза.

— Пустяки. Успеется. Сначала я хочу рассказать…

— А я хочу послушать, — поддержал меня Карл Юрген.

— Все началось с того, что старый консул Халворсен собирал французских импрессионистов.

Странно представить, как далеко в прошлое тянутся нити. Знал бы старый консул, к чему приведет его интерес к живописи. Впрочем, так, чего доброго, ударишься в философию. Лучше я буду придерживаться фактов.

Так вот, когда консул был уже стариком, он услышал о Пребене Рингстаде. Впрочем, весьма вероятно, он знал его и прежде. Старому консулу было трудно скитаться по свету самому, и он попросил Пребена купить для него в Париже две-три картины. Работы Моне у него уже были — я заметил это на аукционе, а Дега не было.

Пребен поехал в Париж. А он ведь был художник. Что происходило тогда в душе Пребена, не знаю, но, так или иначе, он взял и написал одну картину Моне и одну Дега. Это не были копии, просто он написал две картины на излюбленные сюжеты двух художников, и, конечно, у него были перед глазами другие оригинальные работы Дега и Моне — их много в парижских музеях, они репродуцируются в альбомах.

Думаю, Пребен без больших усилий написал эти два полотна. Он знал, что консул Халворсен не принадлежит к числу знатоков живописи, да к тому же — и это очень важно — он никому не показывает свою коллекцию. Словом, обмануть консула Халворсена не составило труда, как не составило труда обман скрыть.

Началась война. Пребен забросил живопись. Выслушав то, что он сказал сегодня вечером, я уже не думаю, что он просто хотел заставить нас забыть о том, каким хорошим художником он когда-то был. Скорее сам Пребен — его лучшее «я» — хотел отмежеваться от этого мошенничества, пытался его забыть.

Но однажды он признался в содеянном Карен. Ей он мог довериться, а ему нужен был кто-то, на кого он мог переложить хотя бы часть бремени.

Карен, по ее словам, испытала шок. Вы слышали, что она говорила. Вряд ли я сумею описать, что она передумала и перечувствовала, лучше, чем она сама.

Она вышла замуж за Эрика и пыталась накопить денег, чтобы однажды приобрести эти две картины. Но, конечно, не смогла. Оказалось, у Эрика сохранились добрые старые представления о том, что жена должна распоряжаться только деньгами, выделенными на хозяйство.

К тому же Эрик терпеть не мог ее обожаемого Пребена, и Карен справедливо полагала, что, если она попросит денег у мужа, у него зародится вполне обоснованное подозрение, что деньги предназначены именно Пребену!

Поэтому она обратилась к Свену, вероятно даже, обратилась не в первый раз. Но Свен разделял старомодные взгляды своего брата. И стал гадать, зачем Карен понадобились деньги сверх той суммы, какую ей дает Эрик. Но Свен был плохим психологом, он поступил так, как ему было проще, — нанял П. М. Хорге, чтобы тот проследил за Карен. П. М. Хорге наверняка навострил уши: какой-то неизвестный господин Олсен просит его следить за женой судовладельца Холм-Свенсена. И перед Ужом возникло имя Пребена Рингстада. Он ведь обнаружил, что Карен несколько раз встречалась с Пребеном.

Между тем Свена мучило, что он обратился к П. М. Хорге, видно, об этом он и хотел поговорить со мной в тот вечер на трассе для гольфа. Но не решился.

История с П. М. Хорге его смущала.

Как раз в это время умер консул Халворсен. И я представляю себе, что Карен пришла в отчаяние. Она знала, что остается очень короткий срок: после смерти консула Халворсена до распродажи его коллекции должно пройти три месяца. По истечении этих трех месяцев картины консула так или иначе будут проданы.

И она снова пошла к Свену, вот тогда-то их ссору и услышала Лиза. Видимо, Карен пришлось многое ему рассказать — думаю, она рассказала ему практически все. Наверно, она надеялась, что Свен даст ей денег, он ведь не был ее мужем, у него не было причин с какой-то особенной, может быть, даже ревнивой неприязнью относиться к Пребену. Но Свен пришел в ярость. Он в известной мере разделял отношение Эрика к Пребену, и то, что Карен пришлось… Словом, можно себе представить реакцию Свена. Он, несомненно, потребовал, чтобы Карен отказалась от своих планов, и пригрозил все рассказать Эрику.

Он не знал Карен. Никто из нас не знал ее. Потому что, пригрозив все рассказать Эрику, Свен, как говорится, подписал свой смертный приговор.

Карен взяла с собой револьвер, хотя вряд ли она имела на него разрешение, не так ли, Карл Юрген?

— Конечно нет. Вы не поверите, сколько оружия, на которое нет разрешения, хранится в норвежских домах.

— Очевидно, она позвонила Свену, и его старая экономка сказала, что он уехал играть в гольф. Ты не проверял это, Карл Юрген?

— Проверял. Экономка рассказала, что вечером 12 августа Свену звонила какая-то дама. Но голоса она не узнала.

— И Карен поехала к гольф-клубу, — продолжал я. — Не знаю, какой у нее был план. Она поставила машину в стороне от клуба, и, с ее точки зрения, ей повезло. Она вышла на трассу и увидела, что, кроме Свена, там никого нет. Вероятно, она прошла с ним рядом несколько лунок, но вот его мяч упал в песчаный карьер, и тогда.

Впрочем, вы знаете сами. Потом Карен выбралась из карьера, и вот тут-то, как и рассказала Лиза, она ее увидела, но и Карен заметила Лизу. Лиза говорила, что Карен вдруг точно сквозь землю провалилась. Почти так оно и было — я сам видел, что к тому месту, где лежал Свен, словно бы сошел оползень. Карен практически погребла его под этим оползнем. Ну а потом — потом уже не составило труда взять клюшку и засыпать его совсем.

Не знаю, долго ли она лежала на песке, ожидая, пока уйдет Лиза, но уверен, что домой она вернулась очень поздно.

И тут в дело вмешался я. Я разыскал Ужа. И думал, что проявил большую ловкость. Но я недооценил Ужа. Потому что П. М. Хорге и так уже ломал себе голову над загадкой, связанной с семьей Холм-Свенсенов и с Пребеном Рингстадом, ведь это сулило большие деньги. А Уж почуял крупную дичь.

Учитывая феноменальную память Ужа, неудивительно, что в ней всплыло имя Пребена Рингстада, и он вспомнил то, что мы все забыли, он вспомнил, кем был Пребен когда-то.

Самое опасное свойство П. М. Хорге в том, что он наделен дьявольской интуицией. Очевидно, он явился к Карен и заявил ей, что знает: две картины, о которых писали в газетах, — подделка. Он выпустил стрелу наугад, но она попала в цель. Карен потеряла голову от отчаяния, и вот тут-то Хорге и в самом деле стал вымогать у нее деньги. Ирония судьбы: человек, которого Свен нанял, чтобы охранить Карен от воображаемого вымогательства, стал и в самом деле ее шантажировать. Остальное нам известно. Карен сделала Эрику инъекцию инсулина. Естественно, он попросил сделать ему укол не кого-нибудь другого, а жену. Но Карен не знала, что Эрик собирается в чилийское посольство. Она рассчитывала, что он умрет дома и мы все окажемся свидетелями. Что ж, свидетели у нее нашлись. Она знала, что доказать ничего нельзя. Был только один способ — заставить ее признаться.

Я все время чувствовал, что должен что-то вспомнить, — продолжал я. — А вспомнить я должен был, что Пребен художник. Но мне не удавалось оживить в памяти забытое. И однако, оно все время сидело во мне — сидело и зудело в подсознании.

И вдруг, благодаря сложному сплетению обстоятельств и случайных совпадений, я понял, о чем забыл. Уж рассматривал Энциклопедический словарь Беккера по искусству, сообщник Ужа купил две картины из коллекции консула Халворсена. А потом, проникнув в квартиру Пребена, я нашел и доказательства.

Но все же я не знал в точности, кто убил Свена и Эрика. И я созвал вас всех сюда… и до последней минуты считал, что убийца Свена и Эрика — Пребен, что он воспользовался любовью Карен, чтобы выманить у нее деньги, когда она получила громадное наследство.

— Ты едва не обвинил и меня, — сказала Лиза.

— Нет, Лиза, — огорчился я. — Но я нарочно все обострил. Я должен был всех довести до крайности, для этого я взял в союзницы маму и заставил ее погнать вас всех идти спать в самую критическую минуту. Я же должен был остаться один. Я рассчитывал, что убийца отправится в мою спальню, чтобы завладеть двумя кусками холста, а может, и нападет на меня.

— Это был очень рискованный поступок, Мартин, — сказала мать.

— Да, — согласился я, ощупав шишку на виске. Шишка становилась все больше.

— Но что теперь будет с Пребеном Рингстадом? — спросила Лиза.

— Ничего, — ответил Карл Юрген. — С тех пор как он продал консулу Халворсену две поддельные картины, прошло более двадцати лет. Закон покарать его уже не может. Но мне хотелось бы знать, Мартин, неужели ты и впрямь держишь два обрезка холста в портфеле у себя в комнате?

— Конечно нет, — сказал я, снова чувствуя себя большим хитрецом.

— Они у меня дома, на Хавсфьордсгате. Вернувшись домой, я собственной рукой их сожгу. Карл Юрген встал.

— Мне надо вернуться в город, фру Бакке. Меня ждет работа: я должен написать рапорт. Я поеду на машине фру Карен.

— Понимаю, — сказала мать. — Но надеюсь, вы еще приедете к нам, и тогда. тогда мы проведем более приятный вечер.

— Большое спасибо, фру Бакке. И всего доброго.

— Я провожу тебя, — сказал я.

— Прямо как в песенке про десять негритят, — вздохнул я, вернувшись в дом. — Все по очереди исчезают.

— Вот и я сейчас пойду и лягу, — сказала мать. — Только сперва найду что-нибудь, чтобы сделать тебе примочку.

И, взяв фонарик, она исчезла.

Но вскоре возвратилась с бинтом, свинцовой примочкой и компрессной бумагой. Я встал.

— Примочку сделает Лиза, — заявила мать. У ее ног уже резвилась почти осязаемая стайка внуков. — Спокойной ночи, дети, — сказала она.

— Спокойной ночи, — сказали мы. И она ушла. В доме все стихло. Лиза начала разматывать бинт. А я стоял и смотрел на нее.

— Но ты, Лиза. Ты ведь останешься, правда? — спросил я.

— Да, Мартин, — ответила она, посмотрев на меня своим серьезным взглядом.

И вдруг улыбнулась своей неожиданной улыбкой.

— Я останусь, — сказала она.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.