Отложив Энциклопедический словарь Беккера по искусству, я стал расхаживать по комнате.
Пробило полночь, потом час, потом два, а я все ходил и ходил из угла в угол. В моей ходьбе было что-то символическое: я словно пытался выбраться из тумана, из безвоздушного пространства необъяснимости, в котором так долго жил.
Время от времени я садился и вновь открывал словарь. Быть может, именно сейчас Уж тоже просматривает эту самую книгу. Что он в ней ищет? Что ищу я сам? В чем разгадка тайны? Я должен ее найти!
И я снова принимался расхаживать по комнате. Окурки я один за другим бросал в камин — не знаю, сколько сигарет я выкурил. За окном поднялся ветер, на оконный карниз ложились первые хлопья мокрого зимнего снега. А я все ходил и ходил.
Фрагменты раздробленной на мелкие части отгадки хранились в моем подсознании — я знал это так же точно, как то, что я существую. И у этих дробей был общий знаменатель — ключ к разгадке.
Я вот-вот найду этот ключ, я нашариваю его в тумане, который начинает рассеиваться. В сознании смутно проступает путь к решению головоломки: кто-то что-то сказал, что-то я видел собственными глазами, что-то я знал, да забыл. Я должен вспомнить, должен! Вспомнить все! И это все должно занять свое место в расплывчатом рисунке, который, кажется, начинает проясняться.
Пробило четыре. Я чувствовал, что изнемогаю. Мысли бегали по кругу без остановки.
Было начало ноября. В комнате было холодно, управляющий скупился и еле-еле подтапливал. Он еще не переключился «на зиму». Я пошел на кухню, согрел воду в чайнике и заварил крепчайший кофе. Он отдавал порохом. Потом я вынул из почтового ящика вечернюю газету, вернулся в гостиную и сел в кресло.
Пять минут отдохну, подумал я.
Газетные шапки расплывались у меня перед глазами, двоились, строчки сливались одна с другой. Может, дело было в усталости, а может, просто меня мало интересовали события внешнего мира. Я перевернул страницу.
Объявление я увидел сразу.
Можно было подумать, что его обвели сверкающей зеленой рамкой, потому что именно оно, и только оно, бросилось мне в глаза на однородно-серой газетной полосе.
«Большая распродажа коллекции живописи консула Халворсена».
Я пробежал глазами
«Сера… Гоген… Моне…»
У меня рябило в глазах.
".Сезанн. Писарро. Ренуар. Ван Гог. Дега.»
Мать просила меня купить для нее голубого Боннара, который висел. Где, черт возьми, он висел? А-а, не все ли равно!
Свен был на похоронах старого консула Халворсена.
Уж читал Энциклопедический словарь Беккера по искусству.
— Свен! — громко сказал я. И вздрогнул от звука собственного голоса. — Свен, я найду того, кто застрелил тебя и засыпал песком, найду.
Я вскочил. Газета упала на пол. Закурив очередную сигарету, я включил радио. Мне казалось, я схожу с ума. На коротких волнах передавали какой-то шлягер. Я достал бутылку виски и налил себе пол стакана. Руки у меня дрожали. Я осушил стакан двумя глотками и сделал глубокий вдох.
«Сделайте глубокий вдох», — говорят обычно зубные врачи.
На этот раз помогло. По крайней мере в сочетании с виски.
Снова усевшись в кресло, я поднял с пола газету. И стал просматривать ее дальше: об этом аукционе наверняка сообщаются еще какие-нибудь подробности. И точно. Я нашел их на четвертой полосе.
«Консул Стиан Халворсен, умерший в начале августа, был самым крупным у нас в стране собирателем произведений французских импрессионистов. На протяжении многих лет ходили легенды об этом собрании, хотя видели его от силы человек двадцать.
Консул Халворсен долгие годы прожил во Франции. Единственным интересом и страстью его жизни было коллекционирование. Он обладал небольшим состоянием и при этом поразительным, обостренным чутьем на новые имена в искусстве. Он никогда не был знатоком в том смысле, чтобы судить о живописной технике, валерах или перспективе — его гениальный дар состоял в умении «делать ставки», в способности угадать, какие художники по-настоящему «стоящие», на кого из них будет расти спрос, так же как и цена.
Он был совсем еще молодым человеком в те годы, когда Гоген рад был продать свою картину за корку черного хлеба. И не секрет, что консул Халворсен приобрел большинство своих картин по дешевке, а продал с огромной выгодой. На полученные деньги он покупал новые картины. Мы уже упоминали, что его собрание видели от силы человек двадцать. Консул был большим оригиналом, и вся его жизнь, все его чувства были отданы этим великолепным картинам, которые он берег — не побоимся такого сравнения — как ревнивый любовник.
В годы между двумя мировыми войнами консул начал прихварывать, ему пришлось прекратить свои путешествия и обосноваться в Осло.
Хозяйство в его доме вела старая экономка. Консул жил своими картинами, которых он никому не показывал. Мы неоднократно пытались взять у него интервью, но всегда безуспешно. Только теперь, после его смерти, сможем и мы наконец увидеть его собрание целиком.
Консул Стиан Халворсен распорядился, чтобы его коллекция была продана с аукциона, а полученные деньги поровну разделены между четырьмя благотворительными организациями Норвегии.
Но он до конца остался оригиналом. Потому что в завещании особо оговорено, что ни одна картина не может быть вывезена за пределы страны.
Это существенно понизит цены, хотя они, конечно, все равно будут очень высоки.
Аукцион картин из коллекции консула Стиана Халворсена доставит наслаждение многим зрителям, а кто-то сможет и приобрести шедевры мирового искусства по относительно умеренной цене. Мы предвкушаем, что завтрашний аукцион станет интересным и волнующим событием».
Интересным и волнующим? Ха!
Я видел картины консула Халворсена. Да, мы с моими родителями и Кристианом входили в те «человек двадцать, которые удостоились этой чести». Было это года за два до войны, и помню, меня картины не особенно интересовали. В большом старом доме на Ураниенборгвайен было слишком темно. И еще я помню, мне казалось, что повсюду царит ужасный беспорядок. Но мои родители с консулом Халворсеном потягивали херес и были очень довольны.
А завтра я пойду на аукцион. Только это одно и было для меня совершенно очевидно. Я не знал, что я рассчитываю увидеть, собственно, я вообще не знал, зачем я туда иду, — и, конечно, аукцион не обязательно должен иметь какое-то отношение к двум убийствам.
Но у меня было какое-то необъяснимое, суеверное чувство, что связь тут должна быть.
Газета выскользнула у меня из рук. Я побрел в спальню, завел будильник на семь утра и рухнул головой в подушку. Заснул я мгновенно. Выключить радио я забыл.
Мне снилось, что я танцую чарльстон.
О да! Умница-журналист из газеты «Афтенпостен» был прав: атмосфера вокруг предстоящего аукциона была пропитана интересом и волнением.
На улице Кристиана Августа перед зданием, где ожидался аукцион, стояла не просто очередь, вход осаждала целая толпа. Пробило еще только половину шестого, но полиция уже с трудом очищала улицу от машин. Было сумеречно, стоял густой туман, сеялся мелкий дождь со снегом.
Чтобы получить билет на аукцион, мне пришлось обратиться к матери. А ей, в свою очередь, пришлось обратиться к адвокату покойного консула Халворсена — мать была с ним знакома, а тот знал, что она была знакома с консулом Халворсеном.
По какому принципу распределялись билеты на аукцион, я не знаю, вероятно, прежде всего их вручали судовладельцам и крупным промышленникам — словом, самым богатым людям в стране. Само собой, это были воротилы не международного и, слава богу, даже не общескандинавского масштаба, но зато сословие отечественных богачей прислало сюда многих своих представителей.
Присутствовали здесь и посланцы музеев, хотя при скудных ассигнованиях, которые музеи получают, шансы их были невелики. Несколько известных актрис также украшали аукцион своим присутствием. Словом, это было блистательное сборище знаменитостей.
Я вел себя без всякого стеснения: я не просто хотел, я должен был видеть, кто сюда явился. Беда была лишь в том, что я не знал, кого мне высматривать. На всякий случай я несколько раз прошелся по залу и, останавливаясь поболтать со знакомыми, обшаривал взглядом собравшихся.
Не знаю, кого я ожидал увидеть. Может быть, Пребена, но его не было. Надеяться встретить Ужа, П. М. Хорге, «Советы и информация», было бы слишком. Впрочем, здесь не было и его.
И все же я был совершенно уверен, что неявный след, ведущий к аукциону картин, был не просто миражом, который привиделся моему воспаленному сознанию.
Я сел на место, которое мне указали. Прямо передо мной восседали каракуль и норка.
И тут я его увидел.
Он сидел на три ряда впереди меня. Вчерашний белобрысый толстяк, приятель Ужа. Тот, кто позвонил три раза и был так хорошо известен хозяину дома, что его впустили сразу после условного сигнала. Он сидел впереди меня в безупречном выходном костюме и, конечно, меня не узнал.
Вчера он совершил оплошность, не взглянув на меня. Зато я хорошо его разглядел.
Я начинал выбираться из тумана.
Только по окончании аукциона я понял, что забыл вступить в борьбу за голубого Боннара, о котором меня просила мать. Я смотрел на эту картину, не видя ее, и не заметил, кто ее приобрел. Мысли мои были заняты совсем другим.
Аукционист предлагал картины одну за другой.
Конечно же, они были великолепны. Старый консул Халворсен и в самом деле, как выразилась «Афтенпостен», обладал чутьем. Много лет назад, когда бедных неизвестных художников презирали, осмеивали и отвергали, он скупал их картины. И теперь их показывали нам, и холодным, серым ноябрьским вечером норвежскую столицу озарял, ослеплял удивительный свет французского солнца.
На цены я внимания не обратил. Я вообще не видел ничего, кроме безупречной спины толстяка, приятеля Ужа. По счастью, мое лучшее «я» присутствовало в зале и все-таки обратило внимание на великолепные картины.
Приятель Ужа наверняка явился сюда не зря. Но он сидел, не подавая признаков жизни.
— Дамы и господа, у нас на очереди одна из знаменитых картин Моне с изображением Руанского собора.
Картину выставили на обозрение зала.
— В картинах, на которых изображен Руанский собор, — сказал аукционист, — нашла, быть может, особенно яркое выражение любовь Моне к свету. Он писал собор в пасмурную погоду, под дождем, на солнце и в тумане. Перед вечером и на закате дня. Дамы и господа, несомненно, знают, что Клемансо разбил соборы Моне на четыре группы: серые, белые, голубые и радужные. Этот, как вы видите, принадлежит к группе серых.
Лично я не такой уж большой поклонник картин Моне, изображающих эту старую церковь, — по-моему, на них видна лишь церковная стена, слишком плоская, на мой вкус. Впрочем, я не знаток… Но тут мое внимание привлекла шея толстого приятеля Ужа. Она изменила цвет. Из белой сделалась красной и пошла пятнами.
Стартовая цена в 100 тысяч крон быстро подскочили до 200 тысяч. На этом предложения прекратились.
— Кто больше? — спросил аукционист. Мгновение все молчали.
— 205 тысяч, — произнес вдруг толстый приятель Ужа. Голос был интеллигентный и звучал внятно и четко.
Цены опять поползли вверх. Национальная галерея давно уже отступилась, битва шла между судовладельцем из Сандефьорда и толстым приятелем Ужа.
И толстый приятель Ужа заполучил картину. За 240 тысяч крон. Я чуть не лопнул от волнения. Я оказался в «сердцевине» головоломки. Отгадка здесь, где-то здесь.
Толстый приятель Ужа поманил к себе одного из помощников аукциониста. Потом вынул чековую книжку и расплатился за картину. Наверняка хочет сразу ее увезти. Аукцион продолжался. Напряжение в зале нарастало, а может, оно нарастало во мне самом. Сердце у меня лихорадочно колотилось. Но толстый приятель Ужа опять притих. Его не интересовали ни Сислей, ни Берта Моризо.
— А теперь, дамы и господа, мы увидим одну из лучших картин собрания. Это Дега, и, как видите, это группа его знаменитых танцовщиц.
Картину выставили перед залом.
И я на мгновение забыл о толстом приятеле Ужа.
На сцене стояли четыре танцовщицы, увиденные в перспективе из ложи. Свет рампы, направленный на них, придавал кисейным пачкам прозрачность, подернутую дымкой, словно их танец поднял с пола легкое облачко пыли. Танцовщицы устало стояли не на пуантах, а опираясь на всю стопу, и утратили воздушную легкость, которую придавал им танец.
Я был очарован так же, как когда-то, впервые увидев эту картину и с тех пор навеки полюбив Дега.
Когда впервые увидел эту картину…
Это была единственная картина, которую я запомнил с того раза, когда четырнадцатилетним подростком увидел собрание старого консула Халворсена.
Но почему я так хорошо запомнил картину?
Ну прежде всего, потому, что она отвечала моим личным художественным пристрастиям. Но еще и потому. Старый консул Халворсен что-то сказал об этой картине.
И вдруг — двадцать лет спустя — я вспомнил, что он сказал!
Но Уж это помнил тоже.
Хотя это было совершенно невозможно, потому что Уж никоим образом не мог присутствовать при том, как мои родители потягивали херес со старым консулом Халворсеном, а мы с Кристианом ходили по комнатам, рассматривая картины. Тем не менее, если Уж и не помнил, что сказал консул Халворсен, он это знал.
Размышлять было некогда. Некогда расставлять по местам кубики головоломки. Надо было следить. Уж знал, что сказал о картине консул Халворсен, потому что он послал своего приятеля-толстяка предложить за нее цену.
Стартовая цена была 250 тысяч крон. Борьба опять завязалась между судовладельцем из Сандефьорда, каким-то торговцем картинами, неизвестной дамой и толстым приятелем Ужа.
И получил ее толстяк, приятель Ужа. Получил за 750 тысяч крон!
— Просто удивительно, на что люди тратят деньги, — прошептала сидевшая передо мной норка, обращаясь к каракулю.
И я вдруг вернулся в 5-й «английский» класс. Я сидел за своей кафедрой и слушал Осе — мою маленькую персональную мисс Марпл.
«Мне хотелось бы узнать, на что будут потрачены деньги».
Милая Осе, теперь я знаю, на что потрачены деньги. На них купили две картины из собрания французских импрессионистов старого консула Халворсена.
Уж оказался куда опасней, чем я предполагал. Он обладал феноменальной памятью. Но хуже другое: у него, по-видимому, была прямо-таки дьявольская интуиция. Это сочетание делало его смертельно опасным.
Бедная, милая Карен: ничего удивительного, что она перепугалась до смерти, когда я увидел ее вместе с Ужом.
Меж тем аукцион закончился, и собравшиеся начали расходиться. Кто-то ушел сразу. Кто-то расплачивался за купленные картины, у некоторых из этих счастливчиков журналисты брали интервью. Они подступились и к белобрысому приятелю Ужа, но не тут-то было: толстяк оставался улыбчивым, вежливым и загадочным, как Сфинкс.
У выхода из зала стояло двое полицейских в форме.
Толстый приятель Ужа пожелал не откладывая взять картины с собой.
Картины тщательно упаковали, и один из помощников аукциониста понес их следом за толстяком. У дверей толстяка ждала машина. Не такси, а, судя по всему, обыкновенная частная машина темного цвета. За рулем сидел ничем не примечательный человек — молодой парень с самой заурядной внешностью. Журналисты даже не поглядели вслед машине. «Щенки, — подумал я. — За какой-нибудь несчастной супружеской парой они будут гоняться по всей стране, а за этими картинами.»
Но потом я сообразил, что журналистов ведь эти две картины не могут интересовать так, как они интересуют меня. Зато они успели узнать, что купил судовладелец из Сандефьорда, что — упомянутая выше дама и Национальная галерея.
А темная машина скрылась в вечерней тьме ноября. Было девять часов вечера.
Не все ли равно, который час. Мне надо подумать. Мне казалось, я знаю, куда поехала машина.
На плите кипел кофейник. Наверно, он кипел уже давно — вся плита была заляпана брызгами. Я налил себе чашку кофе и снова уселся в гостиной с чашкой в руке.
Я пытался думать.
Слишком много впечатлений за слишком короткий срок.
Кубики головоломки с такой скоростью низвергались на меня, что я не успевал понять, как они связаны друг с другом, и расположить их в правильном порядке.
Мне не хватало доказательства. Веского доказательства. Я обдумывал, каким способом добыть его. Способ был только один.
Я прекрасно понимал: то, что я собираюсь сделать, противозаконно. Если меня накроют, меня накажут. Посадят в предварилку, а может, и в тюрьму. Но поскольку я впервые нарушаю закон, может быть, я отделаюсь условным наказанием. Однако нельзя, чтобы меня накрыли. Нельзя, чтобы мне помешали.
Я должен его получить. Доказательство того, что моя смутная гипотеза верна.
Закон этого не сможет, а стало быть, звонить Карлу Юргену смысла нет. Закон ведь не может произвести самый обыкновенный взлом. А я могу. Надеюсь, что смогу.
Пробило половину одиннадцатого. Я спустился к управляющему и попросил дать мне ключ от подвала, где хранятся инструменты. «Мне нужен кое-какой инструмент», — объяснил я, и это была правда. Только управляющему было совершенно незачем знать, для чего мне понадобился инструмент. Управляющий сразу же дал мне ключ. Я спустился в подвал и заперся изнутри.
В подвале я нашел два обрезка стальной проволоки — каждый примерно в метр длиной, две отвертки и длинный острый нож. Я надеялся, что нож мне не понадобится: он оставляет следы.
Мне нужен был еще кусочек мягкого кожаного ремешка, но такого кусочка я не нашел. Я возвратил ключ управляющему, а сам вернулся к себе. Я отрезал от своей перчатки полоску кожи длиной сантиметров десять и шириной сантиметра два. Ее я прикрепил к концам проволоки.
Проволока была слишком длинной и не помещалась в портфеле — я согнул каждый кусок вдвое. Вынув из портфеля школьные сочинения, я уложил в него два куска проволоки с ремешком на концах, нож и отвертки.
И позвонил Лизе.
Она долго не снимала трубку. Решив, что ее нет дома, я уже собрался повесить трубку, но тут она подошла к телефону. Подошла, совершенно запыхавшись.
— Лиза, это Мартин. Я решил, что тебя нет дома.
Я тебя разбудил?
— Нет, — ответила она. — Я. я принимала ванну. Мне холодно, говори покороче.
У нее была удивительная способность отвлекать мои мысли — даже по телефону.
— Что тебе нужно, Мартин?
— Что мне нужно? Хм… в самом деле… Лиза, слушай меня внимательно, потому что это важно. Ты можешь оказать мне большую услугу.
— Какую?
— Позвони Пребену и попроси его прийти к тебе или попроси его заехать за тобой и куда-нибудь отправиться вдвоем.
— Скоро одиннадцать, Мартин.
— Знаю. Поэтому ты должна что-нибудь придумать, солги, скажи что хочешь. Например, что у тебя какие-то неприятности и тебе нужен совет или просто что он один может помочь — ему это польстит. Но задержи его, ты должна любой ценой задержать его на час. Сможешь что-нибудь придумать?
— Не надо ничего особенного придумывать, — раздался ее спокойный голос. — Я привыкла, что мои друзья являются по моему зову.
— Еще бы, — сказал я. — Я в этом уверен, я сам примчался бы пулей. Но понимаешь, Лиза, быть может, именно сегодня он не захочет выходить из дому. Лиза, это очень важно, ты должна поверить мне.
— Я все сделаю. Мне нужно только несколько минут, чтобы накинуть платье.
— Позвони мне после разговора с ним, Лиза.
Минут пять я сидел, кусая большой палец. Тут раздался звонок.
— Все в порядке, Мартин. Он будет у меня через пятнадцать минут.
— Лиза, ты чудо!. Любой ценой задержи его на час.
— До свиданья, — сказала она.
— До свиданья, — отозвался я. — Лиза, — закричал я, торопясь успеть, пока она не повесила трубку. — Лиза… Только не любой ценой…
— Дурень! — сказала она и повесила трубку.
Она мне верила.
Только потом я сообразил, что не задал себе вопроса, а могу ли я сам верить ей.
На улице шел дождь. Но асфальт промерз, и дорога была скользкой, как мыло.
Улицы были почти безлюдны. Я мог бы пойти пешком, но не стоило терять время. Я ведь не знал, как быстро смогу управиться. Поэтому я сел за руль. Я был очень рассеян. На перекрестке я чуть не врезался в трамвай, и меня заслуженно «облаяли».
Оставив машину на стоянке, последний квартал до дома Пребена я прошел пешком. Свой учительский портфель я держал под мышкой. Если бы кто-нибудь и увидел меня, он принял бы меня за того, кем я был на самом деле, — учитель Мартин Бакке из школы в Брискебю идет с портфелем под мышкой. Правда, содержимое портфеля в образ не вписывалось. Хотел бы я знать, что бы сказали ученики 5-го «английского», узнай они, чем я собираюсь заняться.
Они навсегда потеряли бы ко мне уважение. А может быть, наоборот. На сей счет у меня были некоторые сомнения. Но так или иначе, они никогда не узнают, что я проделал.
Пребен жил в новом очень красивом четырехэтажном доме — на каждом из этажей помещалось по две квартиры. Пребен жил на самом верхнем, в квартире с балконом и видом на море. На мгновение у меня мелькнула мысль, что для того, кто умеет карабкаться по стенам, в его квартиру наверняка легко попасть с балкона. Но во мне все-таки сидел школьный учитель. Мне больше подходил обыкновенный взлом входной двери.
Для верности я сначала позвонил в квартиру Пребена, нажав кнопку домофона. Но, как я и надеялся, короткий зуммер — знак того, что Пребен открыл мне дверь парадного, — не прозвучал. Пришлось позвонить соседям. Я нажал кнопку квартиры на третьем этаже. Раздался зуммер, дверь отворилась.
Осторожно просунув ногу в дверную щель, я замер в ожидании. Так я простоял, наверно, минут десять, чтобы жильцы с третьего этажа, открывшие дверь, решили, что ослышались. Потом я нырнул в подъезд.
Мимо третьего этажа я постарался проскользнуть невидимкой, на случай если соседи все-таки выглянут, чтобы проверить, кто звонил. Но никто не выглянул. И я без помех поднялся на верхний этаж.
Теперь мне грозила другая опасность: вдруг кому-нибудь из обитателей квартиры, расположенной рядом с Пребеном, понадобится выйти из дома? Стало быть, мне необходимо поспешить.
Дверь в квартиру Пребена была из тикового дерева, крепкая и красивая. Но с большой и широкой щелью для почты, именно такой, о какой я мечтал. Видно, Пребен не опасался взломщиков — черта сама по себе симпатичная. Ведь в газетах постоянно писали о взломщиках, которые открывают английские замки через щель почтового ящика. Значит, мне не придется пользоваться ножом, чтобы вскрыть замок. Теперь, если повезет, никто не обнаружит, что я побывал в квартире.
Я открыл портфель и извлек из него две стальные проволоки, соединенные ремешком. Потом согнул проволоку, чтобы было удобней держать, а концы просунул в щель для почты. Стоя на коленях перед дверью Пребена, я пытался проволокой поддеть замок на внутренней стороне двери. И все время слышал какой-то странный стук. Это стучало мое сердце.
Мои ладони, сжимавшие проволоку, были совершенно мокрые.
И тут я почувствовал, что кожаный ремешок зацепился за круглую шишечку замка. Я потянул проволоку к себе, произнеся короткую молитву, чтобы ремешок не сорвался. Проволока в моих руках натянулась. Зажав оба конца левой рукой, я сделал вращательное движение правой. И что же — ремешок и впрямь повернул шишечку замка. Дверь открылась вовнутрь.
Я прижал проволоки друг к другу так, чтобы ремешок провис, освободив замок, потом осторожно извлек мое приспособление через ту же щель для почты.
Потом поднял портфель с пола и с проволоками в руке вошел в квартиру Пребена, осторожно прикрыв за собой дверь. Только здесь, в прихожей, я засунул проволоку обратно в портфель и мгновение постоял в нерешительности.
Свет был зажжен. Но меня поразил едва уловимый странный запах. Я не мог определить, чем пахнет.
Открыв дверь, я вошел в холл. Здесь было темно, но странный запах ощущался сильнее. Я направился дальше, в гостиную. Дверь в нее тоже была закрыта. И, когда я ее открыл, странный резкий запах ударил мне в нос с такой силой, что у меня перехватило дыхание. Я повернул выключатель.
В ярко вспыхнувшем свете предо мной предстала элегантная гостиная Пребена, его книжные полки, старинный голландский шкаф, на письменном столе одна-единственная орхидея.
Я пришел сюда, чтобы увидеть две картины: серую стену собора Моне и четырех изумительных танцовщиц Дега. При первом взгляде с порога я их не заметил. Я прошел на середину гостиной.
И тут я увидел обе картины.
Я ждал примерно того, что увидел, и все-таки испытал шок. У меня даже мелькнула мысль, что в квартире Пребена Рингстада побывал маньяк.