Школьные занятия начинались 18 августа — для 5-го «английского» это был последний школьный год. Летом они станут выпускниками, сдадут экзамен на аттестат зрелости и навсегда простятся со школой. Детство и игры останутся в прошлом. И может быть, у моих учеников уже появилось смутное предчувствие, что нечто полное мечтаний и сказочных надежд навсегда уйдет из их жизни.

Я со страхом думал о предстоящей встрече с ними.

Они, конечно, читали газеты и обсуждали прочитанное и наверняка сделали свои выводы. Их учитель, которого они считали славным и порядочным парнем, нашел убитого человека. Их учитель был последним, кто видел этого человека. И полиция пока не вышла на след преступника.

Тридцать физиономий уставились на меня с новым, необычным интересом.

Я держался как ни в чем не бывало. Дал им расписание уроков, рассказал о новых учебниках и произнес непременную краткую проповедь, которую полагается произносить в начале учебного года. О том, что я надеюсь и уверен, год пройдет хорошо, и как важно, чтобы в этот последний год они были особенно прилежными. На всякий случай я еще порассуждал о том, что школа, может быть, лучшее время нашей жизни и прочая, и прочая.

Они слушали меня вежливо и невнимательно.

— На сегодня все, — объявил я и ринулся к двери. — У меня назначена встреча, — добавил я, чтобы никто не подумал, что я боюсь разговора с ними. И, конечно, все поняли, что именно этого и боюсь.

Я поступил глупо — судьбы не избежать никому, в том числе и мне. И поскольку на другой день я вел у них последний урок, я решил сразу взять быка за рога. Не мог же я каждый день оправдываться тем, что у меня назначена встреча. К тому же ученики привыкли, что я остаюсь поговорить с ними после последнего урока, когда возникают какие-нибудь проблемы.

— Вчера я торопился, — сказал я. — И не мог поговорить с вами, узнать, как вы провели лето.

В ответ я услышал вежливое, но невнятное бормотанье.

— Может, кто-то из вас пережил летом что-нибудь необычное?

Вопрос был опасным — я понял это в ту самую минуту, когда его задал.

Какими бы необычайными ни были их впечатления, они меркли в сравнении с моими — мертвецом, найденным в песчаном карьере в Богстаде.

В классе воцарилась тишина.

Она царила так долго, что сделалась невыносимой. Я смотрел на тридцать знакомых физиономий — физиономий, в которых после летних каникул всегда появлялось что-то новое и чужое.

Пятнадцать разных рожиц учеников: искренних, озорных, дерзких и застенчивых. Пятнадцать одинаково нахальных, коротко стриженных мальчишек в узких холщовых брюках и в ковбойках. Чтобы их различать, надо хорошо их знать. Я их друг от друга отличал и любил каждого. Под стандартной одеждой и физиономиями, под копирку отражающими всю сумятицу юношеских чувств, уже просвечивала личность, которой в один прекрасный день предстоит стать мужчиной.

Девочки резче отличались друг от друга.

Большинство подражало Брижит Бардо, но все же у нас была и одна Франсуаза Саган, две Одри Хепберн и одна Бетт Дэвис. Последнее сходство могло быть и случайным. Девочки были прелестны — я вспомнил утверждение Лизы, что все они в меня влюблены. Эта мысль доставила мне удовольствие.

Но ясно было, что никто из них не пережил летом ничего примечательного.

— Ну что ж, — сказал я. — Даже если вы не пережили ничего особенного, я надеюсь, вы хорошо провели каникулы. Мне же пришлось пережить даже слишком много, но вы, наверно, читали об этом в газетах.

Я шел напролом.

Тридцать юных физиономий преобразились. Все Брижит Бардо и Франсуаза Саган, хирург с железными нервами, Одри Хепберн, лучший в мире саксофонист и рассерженные молодые люди исчезли. Передо мной сидели тридцать одушевленных знаков вопроса.

— Валяйте, — сказал я. — Вы, конечно, понимаете, что мне не слишком приятно говорить на эту тему. И в то же время многие знают, что я ваш классный руководитель, и, конечно, задают вам вопросы, так что я готов с вами поговорить.

Сначала они притихли. Потом беспокойно заерзали. Но никто не начинал разговора.

Первой открыла рот одна из девочек. Девочки в таких случаях всегда храбрее.

— Мы понимаем, что тебе это неприятно. Мы не хотим быть чересчур любопытными, но нам, конечно, интересно. Мы уже придумали несколько версий.

Я в этом не сомневался.

— Конечно, это убийство не на сексуальной почве, — сказал один из мальчишек. — Судовладельцы не бывают жертвами сексуальных маньяков.

— А кто же, по-твоему, может стать жертвой сексуального маньяка? — спросил я.

— Все девочки в классе, — сказал он, широким жестом обведя парты, на которых сидели девочки. — Все дети, да и вообще любая женщина до ста лет.

Я слегка растерялся. И внимательней пригляделся к нему. Веснушчатый рыжий мальчишка в рубашке с зеленым цветочным рисунком. В будничной жизни носит имя Уле. Очевидно, лето он провел за чтением Хэвлока Эллиса⁵.

— А клюшки-то не нашли, — сказала одна из девочек.

Я удивился, услышав ее голос, обычно она была молчаливой и робкой. Ее круглые, как яблочко, щеки покраснели, но смотрела она мне прямо в глаза.

— Как-то это странно насчет клюшек, — продолжала она. — Очень странно. Ну понимаете, если зарыли труп, почему не зарыли вместе с ним клюшки?

— Потому что убийца был в панике, — заметил «Хэвлок Эллис».

— Нет, — возразила девочка с круглыми щечками. Она покраснела еще гуще, но не сдавалась. — Убийство совершено хладнокровно и расчетливо. Это же видно.

Меня не на шутку заинтересовало, что думает эта девочка.

— Почему ты так считаешь? — спросил я.

— Сначала я тоже решила, что преступник был в смятении, — объяснила она. — Но вдруг вспомнила, как действовал всегда мой младший брат. Преступник напомнил мне моего младшего брата.

«Ты тоже мне кое-кого напоминаешь, — подумал я. — Ты же вылитая мисс Марпл. Мисс Марпл тоже делала свои умозаключения, сравнивая убийц со знакомыми ей людьми».

— Когда мой брат был маленький, если он хотел затеять драку, никто заранее не мог этого предположить. Он как ни в чем не бывало подходил к тому, с кем собирался драться, спокойно и мирно с ним разговаривал и вдруг наносил удар. Он очень хитрый. И очень гадкий. Но об этом трудно догадаться. — Она помолчала. — Полиция говорит, что судовладельца Холм-Свенсена застрелил кто-то, кого он хорошо знал. Кто-то, кто мог подойти к нему вплотную и заговорить с ним, и он ничего не заподозрил. И вдруг убийца выхватил револьвер и застрелил его с расстояния в один метр.

— А почему, по-твоему, его засыпали песком?

— Все потому же — паники тут не было и в помине. Убийца действовал хладнокровно и обдуманно. Это ясно как день. Он хотел, чтобы тело обнаружили как можно позже. Я не бывала в Богстаде, но, насколько я поняла, в карьер спускаются редко.

Твой мяч упал на труп, можно сказать, по чистой случайности.

Я содрогнулся.

— Так вот, на руках у убийцы остались клюшки. Но плевать он на них хотел… Ой, извини! — испуганно осеклась она. И тут же поправилась: — Они ему не мешали. Ведь чего проще — выйти с трассы в Богстаде с набором клюшек в сумке через плечо, сначала сунуть их в свою машину, а потом утопить в море или где-нибудь спрятать.

Стало быть, перед нами возникал образ хладнокровного и расчетливого убийцы. Что ж, теория маленькой мисс Марпл была не хуже всякой другой.

— Ну а мотив? — спросил я. — Какой, по-вашему, мог быть мотив?

Настала короткая пауза. «Хэвлок Эллис» смотрел в окно. С той минуты, как мы отбросили версию сексуального маньяка, разговор интересовал его уже гораздо меньше.

Где-то хлопали двери, по лестницам стучали каблуки последних из тех учеников, кто задержался в школе после занятий. Но в 5-м «английском» никто не обращал на это внимания. Да я и сам тоже не обращал на это внимания.

— Деньги, — сказал Пер со второй парты. Он уже начал жевать принесенные из дома бутерброды. — Конечно, деньги, — повторил он. — Людей убивают только по двум причинам. Или из-за любви — тут варианты бывают разные. Из-за ревности, например, или на сексуальной почве, как сказал Уле.

А вторая причина — деньги. Здесь наверняка именно этот случай. Разве убитый не был богачом? Если б меня просили найти убийцу, я стал бы искать того, кому досталось больше всего денег после смерти судовладельца Холм-Свенсена.

Мне стало не по себе.

— Ну а что думает мисс Ма… Гм… Что думаешь ты, Осе?

— Я согласна с Пером. Его убил из-за денег кто-то, кто хорошо его знал, кто ничего не боялся и у кого не было совести, а может, и вообще никаких человеческих чувств. Кроме, конечно, страсти к деньгам. Правда, тут есть еще одно: интересно, что убийца будет делать с деньгами?

— Как что? — с презрением отозвался «Хэвлок Эллис». — Просто у него будет куча денег. Кто любит деньги, просто хочет, чтобы они у него были.

— Не уверена, — возразила Осе. — Ты забываешь, что на деньги можно что-то приобрести. Если Пер прав и Холм-Свенсена убили из-за денег и если я права тоже и деньги пойдут в ход. — она перевела дыхание, — тогда мне хотелось бы знать, на что убийца их потратит.

Как и настоящая мисс Марпл, моя юная Осе с круглыми, как яблоки, щечками поставила правильный и самый важный вопрос. Но в тот жаркий августовский день, сидя в классе с учениками 5-го «английского», я этого не понял.

И все же она мне помогла. Потому что много позже я вновь увидел перед собой ее круглую мордашку и услышал, как она спрашивает, на что могли убийце понадобиться деньги. А к тому времени обстоятельства сложились так, что, вновь услышав внутренним слухом ее голос, снова задающий этот вопрос, я нашел ответ. Но, когда я беседовал со своими учениками, такой ответ показался бы мне настолько абсурдным и невозможным, что он никак не мог прийти мне тогда в голову.

Мне надо было подумать. Я не мог сразу переварить версии 5-го «английского». Я решил пройтись.

С тех пор как начались школьные занятия, облик города изменился.

Большинство туристов разъехались по домам, только изредка какие-нибудь запоздалые гости прохаживались по улице Карла Юхана, с непременными фотоаппаратами, подсиненными кудряшками перманента на голове и чудовищными бриллиантами на морщинистых руках. Вдоль всего Стрипа скамейки заполонили завсегдатаи: пожилые мужчины, смотревшие на молодежь, молодые влюбленные, смотревшие друг на друга, а порой усталые, нагруженные свертками домохозяйки, которые не смотрели ни на кого.

Двое мальчонок украдкой плескались в пруду в Студенческом парке, искоса поглядывая, не потянется ли к ним длинная рука Закона.

Но, по счастью, руки Закона поблизости не оказалось, так что они могли плескаться вволю. Потом они уселись на лестнице возле скульптурных фигур Арне Дурбана⁶, изображавших как раз мальчишек, — так что их можно было принять за натурщиков, усевшихся рядом с готовым изображением.

Я расположился за столиком в «Пернилле», заказал бутылку пива и стал смотреть, как за окном струится уличная жизнь. 5-й «английский» дал мне пищу для размышлений.

Судя по наброскам разыгравшейся перед нами драмы, действующих лиц в ней было немного. Эрик ведь недаром сказал: «Морские перевозки — бизнес честный, врагов у нас нет». Я считал, что убийцу, совершившего преступление корысти ради, искать среди посторонних почти бессмысленно. Да и вообще Свен был не из тех людей, у кого есть то, что так романтически зовется «враги».

По сути, действующих лиц — раз и обчелся. Эрик, Лиза, Карен и я сам. И где-то на периферии Пребен Рингстад, да еще Уж.

Положение Лизы было скверным. Фактически именно ей была выгодна, и даже весьма, смерть Свена. Она получала в собственность половину одного из крупнейших в Норвегии пароходств и огромное личное состояние. А что я, собственно, знал о Лизе?

Что она высокая, стройная, что у нее серые глаза и морщинка над переносицей. Что ее духи напоминают запах сухой гвоздики и у нее забавная манера ошарашивать неожиданными прямыми вопросами. И еще мужской инстинкт подсказывал мне, что она очень привлекательная девушка. Не похожа она на убийцу. Но я должен был признаться самому себе, что обычно убийцы вовсе не похожи на убийц.

А на кого вообще похож убийца?

На Эрика? Достойного, надежного Эрика, честного и прямого, со всеми его недостатками и внушающей уважение самооценкой. Он сам себя назвал «богатым пролетарием». Какая выгода Эрику от смерти Свена? Он теряет компаньона, лучше которого ему никогда не найти. А Карен?

Если бы в песчаном карьере в Богстаде лежал Эрик, положение Карен было бы хуже. Но у нее вообще нет, да и никогда не было интереса к материальным благам.

Пребен Рингстад для меня загадка. И всегда был загадкой. Он выступил на сцену потому, что состоял в родстве с Карен и всегда был ее близким другом. Он так никогда и не женился. Но Карен была в него когда-то сильно влюблена и вдруг два года назад вышла за Эрика. В чем дело: она ли не захотела выйти за Пребена или он не захотел жениться на ней?

Конечно, больше всего подозрений внушал Уж, П. М. Хорге, «Советы и информация». При одной мысли о нем кровь бросалась мне в голову. Уж он-то наверняка жаждал денег, много денег.

Правда, я не мог увязать его с сюжетом драмы. Однако он в ней присутствовал — закрывать глаза на этот факт нельзя.

А я сам? Мой брат Кристиан? Мы всю жизнь дружили со Свеном и Эриком. Насчет себя я знал точно: я Свена не убивал. Кристиана деньги тоже никогда не интересовали. Он был слишком занят своей наукой и красивыми девушками.

Я заказал еще одну бутылку пива.

Я заметил, что мысли мои работают только в одном направлении. 5-й «английский» решил, что убийство было совершено из-за денег. «Из-за денег или из-за любви», — сказал Пер со второй парты. И мы остановились на деньгах.

Мои мысли зашли в тупик. Я не мог сдвинуться с места. И все время меня не покидало странное чувство, что где-то рядом, совсем рядом, есть что-то, что я должен вспомнить.

Я сдался. Расплатился за пиво, сунул под мышку коричневый портфель и пошел домой. Днем меня ждали к обеду Карен и Эрик.

Еще не отперев входную дверь, я услышал в квартире телефонный звонок. Звонила моя мать.

— Мартин, сынок, я хотела попросить тебя оказать мне услугу.

Меня рывком возвратили к действительности.

— Слушаю, — сказал я. — Какую?

— Пойди, пожалуйста, на аукцион в доме покойного консула Халворсена. Сделай это ради меня. Я терпеть не могу аукционов.

— А я не слышал, что там будет аукцион.

— Обязательно будет. Его русские изумруды меня, конечно, не интересуют. Можешь ты объяснить мне, зачем старому холостяку нужны изумрудные украшения?

— Не могу.

— Но меня интересует маленькая картина, которая висела в его гостиной справа от камина. Голубой Боннар.

— У Боннара все работы голубые, — сказал я раздраженно.

— Не придирайся, мой мальчик. Сделаешь это для меня?

— Сделаю.

— У тебя все в порядке, ты хорошо питаешься?

— Да, спасибо.

— Будь здоров. Когда увидишь Кристиана, передай ему привет. До свиданья, сынок.

— До свиданья, мама.

Я пошел пешком по Драмменсвайен, потом свернул на Мадсерюд-Алле.

От этой улицы веет элегантным спокойствием, и, однако, в ней таится напряжение. Мадсерюд-Алле изгибается ровно настолько, чтобы ты никогда не мог увидеть сразу большой отрезок улицы, и тебя волнует, что же прячется там, куда глазу мешает проникнуть ее изгиб.

Свен и Эрик жили в домах под номерами 275 и 277. Вернее, Свен уже больше там не жил. Дом номер 275 был пуст, Лиза не захотела в него переехать, она поселилась у Карен и Эрика.

Я уже несколько раз в последние дни обедал у Карен по ее приглашению. Нельзя сказать, что это были приятные трапезы и разговоры. Но мне казалось, что Карен нуждается во мне, да и все мы, участники этой драмы, ощущали потребность быть вместе. Мысленно я часто сравнивал нас с потерпевшими кораблекрушение — горсточка людей на плоту, отрезанных от мира и объединенных общим горем, страхом, неуверенностью.

На обеде каждый раз присутствовал Пребен Рингстад. Хотя я и не любил его, его присутствие в каком-то смысле немного отвлекало. Его наглость, самоуверенность, высокомерное пренебрежение чужими мнениями и взглядами все время напоминали мне о том, что Кристиан сказал о его ущемлённости, о том, что Пребен во всем был и остался «почти».

Кристиан сказал также, что Пребен недурной пианист. Тут я с моим братом был не согласен. По-моему, Пребен был просто замечательным пианистом. Конечно, он всегда пижонил, независимо от того, играл он Глюка или Хачатуряна, и все-таки играл он замечательно.

Пребен меня раздражал, но в то же время я должен был признать, что музыка умиротворяла наши издерганные нервы.

«Музыка — это морфий проклятых», — сказал Фрейд. Может, «проклятые» сказано слишком сильно, но так или иначе в эти дни на исходе лета, в дни после смерти Свена, мы были кучкой глубоко несчастных людей.

Когда я пришел, Карен сидела с книгой в саду. Просто видеть ее, любоваться ее тихим, веющим прохладой обликом было бальзамом для моей души. Она была оазисом, возле которого можно отдохнуть от трезвых рассуждений 5-го «английского».

— Зайдем в дом, выпьем чего-нибудь, — предложила она. — Пребен уже пришел, но Эрик будет не раньше чем через четверть часа.

Позднее я задавал себе вопрос: что было бы, если бы мы не сразу вошли в дом? Если бы мы немного задержались в саду, Лиза и Пребен уже сидели бы каждый на своем стуле. А так мы застали Лизу в объятиях Пребена — он пылко ее целовал.

К счастью, я отметил, она отбивалась. Отметил я также и то, что меня это обрадовало. Вообще в том, что Пребен ее целовал, не было ничего предосудительного — только время и место выбраны были, по-моему, несколько бестактно.

Но тут я увидел лицо Карен: она была бледна как мел, вся кровь словно сбежала с ее щек. Она была в шоке.

— Пребен, — произнесла она, и это прозвучало как стон.

Пребен выпустил Лизу. Лиза с негодующим видом приглаживала волосы. Но Пребен не был бы Пребеном, если бы не улыбнулся наглой улыбкой и мгновенно не овладел ситуацией.

— Прости, — сказал он. — Я не всегда соблюдаю все триста тридцать три правила хорошего тона. Мною на секунду овладела сентиментальность, и мне захотелось поцеловать свою старую любовь.

— Что ты говоришь? — спросила Карен.

— А ты разве не знала? — спросил он с наглым добродушием. — Не знала, что мы с Лизой были когда-то помолвлены?

Так вот оно что. Это еще больше усложняло картину, я понимал, что теперь долго буду пытаться разложить по полочкам свои впечатления. Но пока что мы все четверо застыли на месте.

— Карен, — сказал я. — Ты предложила мне выпить. Карен, ты для этого позвала меня в дом.

Наконец до нее дошли мои слова.

Обед никак нельзя было назвать удавшимся.

Пребен Рингстад лез из кожи вон. Он нас развлекал, он был остроумным и изящным — словом таким, каким всегда был Пребен Рингстад.

Лиза хмурилась. На ее щеках горели красные пятна. Карен была бледна. Эрик, который ничего не знал о только что происшедшей сцене, почти все время молчал. Лишь изредка ронял два-три слова о том, что произошло за минувший день в пароходстве.

Да, обед не удался. К тому времени, когда подали кофе, обстановка не разрядилась. Я понимал, что дальше будет еще хуже. И обдумывал, как бы поскорей уйти.

Вошла горничная Карен.

— Пришел комиссар полиции Халл. — На лице у нее была написана смесь негодования и любопытства.

— Пригласите его войти, — сказал Эрик.

Карл Юрген вошел. Ему предложили кофе, но он отказался. Он выбрал себе удобное место, закурил сигарету и обвел нас всех по очереди своими пронзительными, как рентгеновские лучи, глазами. В первую минуту, когда он появился, я почувствовал даже облегчение — так тяжело дался мне этот обед. Но облегчение длилось всего минуту.

— Я звонил вам, господин Рингстад, и тебе, Мартин, и узнал, что вы приглашены сюда на обед. Тем лучше, таким образом…

Я подумал, он скажет: «Одним ударом я убью сразу пятерых зайцев».

Но он не закончил фразы.

— Я хотел поговорить со всеми вами вместе, — сказал он вместо этого. Мы ждали.

— Фру Холм-Свенсен, когда вы в последний раз видели вашего деверя Свена?

— Я ведь уже говорила. Это записано в показаниях, которые я дала в управлении полиции. Наверно, дня за два до его смерти.

— Фру Холм-Свенсен, вы были в конторе у вашего деверя утром в тот день, когда его убили.

Это был не вопрос, а констатация факта.

— В тот день, когда его уби. Не помню. Возможно, да, наверно, это было в тот день.

— Вы с ним ссорились.

Еще одна констатация.

Откуда, черт возьми, он мог это знать? Ах да, конечно, фрекен Хансен, сидевшая в приемной перед кабинетами Свена и Эрика.

— Вы ссорились, фру Холм-Свенсен. Можете вы мне рассказать, из-за чего вы ссорились?

«Стало быть, этого ты не знаешь, — подумал я. — Я почти рад, что ты чего-то не знаешь».

Вид у Карен был страшно испуганный.

— Мы ссорились. из-за сущего пустяка. Это личное дело.

— Из-за такого пустяка, что вы о нем забыли. Не странно ли — утром в среду забыть, что накануне вы были в конторе своего деверя и ссорились с ним? В особенности если учесть, что он был убит.

— Я понимаю, — сказала она. — Вам должно казаться странным.

Этого-то я и боялась — боялась, что вы так на это посмотрите. Поэтому я вам солгала. Конечно, я помнила, что была у него накануне.

Вид у нее был глубоко несчастный.

— Понимаете, инспектор Халл, мне казалось так глупо, так неуместно вспоминать о том, что я поссорилась с ним в последний день его жизни. Я солгала вам, но это правда, мы ссорились из-за пустяка. Просто я повела себя глупо.

Карл Юрген выждал.

— Фру Холм-Свенсен, ваш деверь считал, что вам грозит какая-то опасность.

Мгновение она смотрела на него, словно что-то обдумывая.

— Да. Раз уж вы знаете, я могу вам сказать — из-за этого мы и ссорились. Мне казалось, что

это так нелепо, — я сама могу себя защитить.

— А он не сказал, от чего, по его мнению, вас надо защитить?

— Нет. Он говорил загадками. Я рассердилась. Теперь мне так горько об этом думать.

— Вы не заметили, никто не следил за вами в последние недели?

— Следил?. Конечно нет. Вы меня просто пугаете.

Стало быть, Уж свое ремесло знает.

— Не пугаю, — сказал Карл Юрген, — а просто спрашиваю: не заметили ли вы чего-нибудь подобного?

Он растер в пепельнице сигарету. Потом переменил тему.

— Я не люблю, когда мне лгут, — сказал он. — В особенности если я расследую убийство. А в этом деле по меньшей мере трое из вас солгали мне в весьма важных вопросах.

— Трое, то есть почти все. По меньшей мере трое, — сказал он.

— Эрик, — произнес Карл Юрген.

Я начал нервничать. Стало быть, это его тактика — выкликать всех по очереди, одного за другим.

— В показаниях, которые ты дал полиции, записано, что ты весь вечер провел дома. Да, не помню, сообщил ли я вам: убийство совершено между десятью пятнадцатью и десятью сорока пятью. Тебя в это время не было дома, Эрик. В десять часов ты вывел машину из гаража и уехал.

— Откуда ты знаешь?… — начал Эрик.

— Знаю, и все. Впрочем, могу тебе сказать. Тебя видел автослесарь в районе Фрогнера. Он говорит, что было ровно десять минут одиннадцатого, потому что как раз начали передавать новости.

— Я. я нервничал, я плохо сплю. Я решил немного проветриться.

— Куда ты ездил?

— По городу. По Моссевайен — я доехал почти до Ингиерстранда.

— Это правда?

— Да.

— Но ты не упомянул об этой поездке в своих показаниях полиции.

Эрик не ответил. Казалось, он опять ушел в себя.

— Мартин?

— Ты же знаешь, я высадил фрекен Линд у стоянки такси на Хегдехеугсвайен в начале одиннадцатого и поехал прямо домой. Я как раз успел прослушать новости.

— Доказательства у тебя есть?

— Конечно нет. Я живу один. Но не думаешь же ты, что я.

Стандартный ответ. И вдруг мне пришла в голову мысль.

— Впрочем, доказательства есть, — заявил я. — В тот день после новостей объявили об угоне машины. Я запомнил потому, что у меня цепкая память на цифры. Частная машина марки «Шкода», серого цвета. Номер 26931. Я всегда запоминаю такие вещи. Конечно, это мальчишество, но назавтра я всегда вглядываюсь во все машины в надежде найти угнанную. Ты можешь позвонить на радио и проверить мои слова.

— Могу, — сказал Карл Юрген. — Господин Рингстад?

— Я ведь очень подробно рассказал обо всем, что я делал. Это нетрудно, потому что в тот день я был на девятичасовом сеансе в «Росенборге». Кассирша меня знает. Неужели вы еще не проверили мои показания, инспектор Халл?

— Проверили. Кассирша действительно помнит, что в этот вечер вы были на девятичасовом сеансе. Он закончился не раньше десяти сорока пяти.

Стало быть, у Пребена было несокрушимое алиби. Мое, по-видимому, тоже было достаточно надежным.

— Фру Холм-Свенсен, вы солгали также и насчет того, что вы делали вечером во вторник 12 августа. Вы сказали, что были дома. На самом деле вы вывели машину из гаража и уехали из дома чуть позже половины десятого.

Карен стала еще бледнее, чем была в течение всего этого напряженного обеда.

— Вам это известно или вы хотите обманом у меня что-то выведать?

— Мне это известно, — сказал Карл Юрген. — Потому что кое-кто следил за вами.

Конечно, П. М. Хорге. Карлу Юргену достаточно было зайти к нему и посмотреть подробные записи негодяя о каждом движении Карен.

— Значит, вы знаете, где я была?

— Нет, — сказал Карл Юрген. — Тот, кто за вами следил, потерял ваш след уже на пересечении улиц Нильса Юэля и Бюгде-Алле. Вы поехали на желтый свет на слишком большой скорости, сказал этот человек, сам он дожидался зеленого. За это время вы скрылись на улице Нильса Юэля. Куда вы поехали?

— Никуда конкретно, я просто нервничала.

— Стало быть, вы оба нервничали, — сказал Карл Юрген. — Как раз в тот самый вечер, когда Свена убили, вы оба нервничали, оба уехали на машине, и ни один из вас не может точно указать, где он был. И оба вы раньше утаили это в своих показаниях.

Он закурил новую сигарету. Напряжение было осязаемым. Все сидели как-то странно выпрямившись.

— Кто из вас первым вернулся домой?

— Карен, — быстро ответил Эрик. Слишком быстро, на мой взгляд. — Ее машина уже стояла в гараже, когда я вернулся.

— А когда ты вернулся?

— Очень поздно. Наверно, около полуночи.

— На вашем месте, — заявил Карл Юрген, переводя взгляд с Карен на Эрика, — я постарался бы как можно скорее найти внятное объяснение, зачем вам понадобилось уехать из дома в этот вечер и где вы были.

Я всегда восхищался Карлом Юргеном, но теперь стал его бояться. Оказывается, мир устроен сложнее, чем я думал. Полиция может допрашивать моих лучших друзей в их собственном доме. Мало того, оказывается, мои лучшие друзья лгут.

— Фрекен Линд?

Я совсем забыл о Лизе. Она сидела на диване, держа в руке кофейную чашку. Но я знал, что она делала в тот вечер, ведь я сам высадил ее на стоянке такси на Хегдехеугсвайен, и она на моих глазах села в такси, чтобы ехать домой.

Но тут я увидел ее лицо. Лиза смотрела на Карла Юргена, как птичка смотрит на змею. И выражало это лицо одно-единственное чувство — непритворный и откровенный страх.

— Фрекен Линд, — повторил Карл Юрген. — Вы рассказали сначала доценту Бакке, а потом мне, что в начале одиннадцатого взяли машину на стоянке в Хегдехеугсвайен и поехали прямо домой. Вы поступили глупо: ведь у полиции налажено сотрудничество с шоферами городских такси. Доцент Бакке заказал такси, которое должно было заехать в половине одиннадцатого за судовладельцем Свеном Холм-Свенсеном к гольф-клубу. Водитель такси номер 5331, стоявшего в Сместаде, получил заказ от центральной диспетчерской и поехал к гольф-клубу. Он прождал на стоянке почти двадцать минут, но никого не дождался и поехал на ближайшую стоянку.

Кофейная чашечка в руках Лизы задребезжала. Лиза отставила ее на стол.

— Но в тот вечер к гольф-клубу подъехало не только такси номер 5331, - продолжал Карл Юрген. И в голосе его послышались отголоски Судного дня. — Туда приехало и такси номер 5368. Вы сели в него, как вы сказали, на Хегдехеугсвайен. Но вы поехали не домой. Вы попросили водителя везти вас прямо к трассе для гольфа, и он высадил вас там ровно в двадцать минут одиннадцатого.