И вот, как выразился Карл Юрген, мы призвали на помощь время.

Иногда время работает на убийцу. Иногда — на полицию. В эту осень время работало на полицию. Странно только, что, работая на полицию, оно действовало через меня.

Сам я этого не сознавал.

Но теперь, когда я оглядываюсь назад, на эти два осенних месяца, я вижу, как формировался ход моих мыслей, как выявлялись в них очертания того рисунка, благодаря которому в конце концов сошелся пасьянс. Или, как часто пишут в детективных романах, разрозненные кубики головоломки легли на свои места.

Рисунок этот складывался в моем подсознании. Оброненное кем-то замечание, сказанное вскользь слово, что-то, что я знал, но давно забыл. Все это хранилось в моем подсознании, идеально подогнанное одно к другому, в точности как кубики головоломки.

Только всему этому надлежало подняться на уровень сознания.

И в конце концов оно поднялось: решение головоломки всплыло из загадочной, туманной глубины, именуемой «подсознанием», которое так никому и не удалось изучить до конца. Из этой глубины всплывали кубики, извлеченные ассоциацией, которую породило оброненное кем-то замечание, сказанное невзначай слово. Кто-то что-то сказал — бульк, на поверхность всплыл один кубик. Он мог некоторое время полежать без дела, ведь я не знал, что он означает или как его использовать. Кто-то что-то заметил — бульк, из глубины, как пузырек, на поверхность воды всплыл еще один кубик. Кубики подбирались один к другому, и по мере того, как их становилось все больше, они все быстрее тянули за собой новые мысли. Под конец кубики появлялись уже с такой быстротой, что наскакивали друг на друга, торопясь занять свое место в головоломке.

И первому пузырьку, который всплыл на поверхность сознания и превратился в кубик головоломки, дали толчок слова, сказанные Карлом Юргеном в его кабинете. Тогда я этого не понял. Пузырек просто всплыл. Но позднее он соединился с другими пузырьками, которые только и ждали толчка, чтобы всплыть.

И под конец я понял все.

Странная это была осень.

К тому же она настала как-то внезапно. 15 сентября мы вступили в зимнее время, день стал на час короче, и темнеть стало на час раньше.

Прежде я всегда думал об осени как о празднике. «Прощальный бал» — называл я ее. Красота умирания. Пылающее, переливающееся яркими красками умирание, еще искрящееся упрямой, опаляющей жаждой жизни.

Но эта осень была серой, печальной, туманной и тихой. Листья опадали с деревьев, как вялые тряпицы, без сопротивления, без борьбы.

5-й класс вел себя образцово. И дело было не в том, что перед ними маячил экзамен на аттестат зрелости. Класс просто-напросто понимал мое состояние. А я все больше укреплялся в доверии к моим ученикам. Они могли на радость любому психологу быть дерзкими сорванцами, но в трудную минуту они способны были проявить душевную тонкость.

За весь осенний семестр они ни разу меня не огорчили, хотя я уделял им слишком мало внимания и большую часть времени был непростительно рассеян. Такой вот необыкновенный феномен.

Я обсудил его с Лизой. Тема, слава богу, была нейтральная. А говорить с Лизой было приятно. В эту печальную осень мы несколько раз совершали небольшие прогулки, иногда она приглашала меня к себе выпить чашечку кофе или чего-нибудь покрепче.

Она жила в маленькой квартирке в одном из новых домов на Майорстювайен.

В первый раз, когда я шел к ней, меня разбирало любопытство. Значит, в эту самую квартиру она и должна была вернуться в тот вечер, когда я впервые познакомился с ней. В тот августовский вечер, когда убитый Свен лежал в песчаном карьере в Богстаде.

Квартира была похожа на самое Лизу. Домашняя обстановка всегда очень много говорит о человеке. Дело не в том, сколько денег в нее вложено, — по счастью, вкус и индивидуальность от денег не зависят.

Я сказал бы, что от обстановки, окружавшей Лизу, веяло покоем, прохладой и свежестью. Я не разбираюсь в тканях и расцветках. Я только обратил внимание, что все отличается удивительной простотой. Впрочем, удивляться, наверно, было нечему. Лиза жила на свое конторское жалованье. Хотя теперь, сообразил я вдруг, теперь она практически могла бы жить где ей угодно и на широкую ногу, если ей заблагорассудится.

У Лизы было много книг. Это меня не удивило. Но на столе лежали еще и ноты.

— Что ты с ними делаешь? — спросил я. — Ведь у тебя нет никакого инструмента.

— Я их читаю, — ответила она. — Но, конечно, мне не все удается разобрать, и тогда я жалею, что мне не на чем их сыграть. Я всегда мечтала иметь пианино, но у меня не было…

Она не закончила фразу. Видно, подумала о том, о чем только что подумал я.

— Поедем как-нибудь на уикенд в Бакке, — предложил я. — Моя мать страшно гордится тем, что у нее есть музыкальная гостиная.

— С удовольствием.

Лиза поворошила угли в печи.

— Пребен замечательно играет, — сказала она, не оборачиваясь ко мне. — Но у него тоже нет инструмента, — добавила она.

Я смотрел со спины на ее изящную фигуру. Светлые волосы против света казались почти седыми. Вот, значит, как: она хочет, чтобы с ней поехал Пребен.

— Можно как-нибудь захватить с собой и Пребена, — сказал я. — Но, честно говоря, я предпочел бы поехать с тобой вдвоем.

Она не ответила. И мы поехали в Бакке с ней вдвоем.

Октябрьским днем в субботу после уроков я заехал за ней на Майорстювайен. И мы отправились в Берум — езды туда было три четверти часа.

Моя мать устремилась к ней, как жаждущий к воде. Она поступает так всегда, когда Кристиан или я привозим домой знакомую девушку. Мать, бедняжка, спит и видит себя в роли бабки.

Но к Лизе она отнеслась с какой-то особенной сердечностью.

И, похоже, это было взаимно. Они сидели, сдвинув головы и рассматривая самый толстый из материнских семейных альбомов. Я сделал вид, что не обращаю на них внимания и погружен в чтение газеты. Мне известно, как любят женщины рассматривать детские фотографии всех знакомых и выискивать мельчайшие приметы сходства со взрослыми.

После того как они покончили с альбомом, мать пожелала продемонстрировать Лизе какое-то особенное кухонное оборудование. Я поплелся было за ними, мне хотелось быть поближе к Лизе.

— Можешь читать свою газету, Мартин, — заявила мать. — Ты же не разбираешься в таких вещах. Через полчаса получишь Лизу обратно, тогда вы сможете прогуляться.

Лиза ничего не сказала. Только улыбнулась своей неожиданной улыбкой.

И мы пошли прогуляться. Если бы мать могла дать мне на дорогу парочку добрых напутствий, она с удовольствием сделала бы это. Но на сей раз даже моя мать сумела удержаться от советов.

Я показал Лизе усадьбу. Бакке — усадьба великолепная, в ней есть на что посмотреть. Я, как мальчишка, горжусь, когда могу продемонстрировать ее кому-нибудь. А демонстрировать ее Лизе было особенным удовольствием. Все равно как в детстве показывать свою новую заводную железную дорогу приятелю, которым ты особенно восхищаешься.

Около часа мы бродили по усадьбе, потом поднялись на лесистый холм за домиком арендатора и постояли там, любуясь окрестностями. Потом сели на поваленную ель, я предложил Лизе сигарету.

— Не понимаю, как это вы с Кристианом, имея такую… — она осеклась, щеки ее вспыхнули. Я сделал вид, что ничего не заметил.

— Ты удивляешься, почему мы с братом стали, соответственно, врачом и учителем, вместо того чтобы оставаться так называемыми землевладельцами? Я расскажу тебе, как это вышло. Отец наш был снобом. Благослови его за это Бог. Я бы ни за что не хотел сменить профессию, думаю, что и Кристиан ни на что не променял бы свою.

С нагорья повеял легкий ветерок. Лиза придвинулась ко мне ближе. Я потерял нить мыслей.

— Мы. — начал я.

Она улыбнулась.

— Ты говорил о своем отце, — напомнила она.

— Ах да, так вот об отце. Мой прадед был епископом, ты, наверно, о нем слышала, Кристиан назван в его честь. Это тот, который написал длинный ученый труд об акантовом орнаменте. Прадед был идеалом моего отца. Сын епископа пошел по дипломатической части — по мнению отца, это уже было началом семейной деградации. А сделавшись сам директором Норвежской энергетической компании, он счел деградацию, так сказать, окончательной.

Проходя мимо портрета своего пращура, который и сейчас висит в гостиной, отец стыдливо отводил глаза.

Лиза засмеялась.

— Как известно, представления, полученные в детстве, налагают отпечаток на всю жизнь, — сказал я. — Мой отец неутомимо внушал нам с Кристианом свои идеи и мнения и, конечно, повлиял на нас. Кристиан стал студентом-медиком, я филологом. Таким гордым, как в день, когда Кристиан защитил диссертацию на безбожную тему о почках, я никогда отца не видел. Фамильная честь была, так сказать, восстановлена.

Лиза опять засмеялась. Смех ее напоминал звон серебряного колокольчика.

— Вслед за этим я сдал экзамен на учителя, и отец сошел в могилу счастливым человеком.

— Собираешься ли ты продолжать? Есть ли у тебя уже тема для докторской? Вообще, о чем ты мечтаешь?

Я покосился на нее. Но она не смотрела на меня. Она разглядывала окрестности Бакке.

— Я в самом деле кое о чем мечтаю.

Она встала.

— Становится прохладно, — сказала она. — Пойдем домой к твоей матушке.

Я тоже встал и пошел за ней следом. По дороге к дому мы не произнесли ни слова. Лиза принадлежала к той редкой породе женщин, с которыми приятно помолчать.

В оставшиеся вечерние часы моя мать нежилась в нашем обществе, как змей на припеке, и даже не пыталась это скрыть. Внуки уже тешили ее внутренний взор.

Мы сидели, болтая обо всем понемногу. Время шло, я наслаждался ощущением безграничного блаженства. Оно пропитало весь мир, оно сочилось из леса и с пашен вокруг усадьбы, оно проникало в дом, как в фокусе собираясь в образе тоненькой девушки с пепельными волосами.

Я вдруг обнаружил, что не ведаю никакого горя. И хотя я знал, что на самом деле мог бы от горя почернеть, в этот вечер я забыл обо всем. Мы выслушали десятичасовые новости, после чего мать пожелала нам спокойной ночи и отправилась спать.

— Свет выключают в одиннадцать, — предупредила она. — У нас здесь экономят электроэнергию, она нормирована. И к сожалению, Лиза, я страдаю навязчивой идеей. Я безумно боюсь пожара. Поэтому в доме запрещено пользоваться свечами. На твоем ночном столике лежит карманный фонарик. Спокойной ночи, дети, приятного сна. Завтрак будет подан в десять.

— Спокойной ночи, фру Бакке. Спасибо за сегодняшний день.

— Спокойной ночи, мама.

И мать удалилась.

— Трудно поверить, что твоя матушка может чего-то бояться, — заметила Лиза.

— Она заразилась этим страхом от отца, — объяснил я. — Тот всегда боялся пожара. Поэтому он и построил эту безобразную крутую лестницу прямо из музыкальной гостиной. Это запасной выход, хотя, по сути дела, в случае пожара воспользоваться этой лестницей смог бы только я один, поскольку только моя комната выходит на ее площадку.

— Надеюсь, у тебя не будет нужды в запасном выходе.

— Будем надеяться, — согласился я.

Пробило половину одиннадцатого.

— Пожалуй, я тоже пойду спать, — сказала Лиза. — Спокойной ночи, Мартин. Мы славно провели сегодняшний день.

Она протянула мне руку. Я сжал ее в своих ладонях. Рука была узкой и прохладной.

— Спокойной ночи, Лиза, и спасибо тебе. Очень славно, что ты здесь.

Она улыбнулась, потом склонила голову набок и подставила мне левую щеку. Я нагнулся и поцеловал ее куда-то около виска. Нос мой ткнулся в ее волосы, я уловил сухой, легкий запах духов. И она ушла.

Я постоял, глядя на дверь, за которой она скрылась.

А потом спохватился и начал гасить лампы.

Теперь, много времени спустя, набрасывая эти строки, я вспоминаю серые, печальные осенние месяцы после смерти Свена и Эрика, и мне кажется, что я жил тогда словно в бреду. И еще я думаю о том, как странно, что мы, ближайшие друзья покойных и, уж во всяком случае, люди, замешанные в обеих трагедиях, так мало говорили о них.

Во всех детективных романах, которые мне довелось прочитать, герою всегда известна уйма разных обстоятельств, которые он обсуждает с героиней.

Но я не знал уймы обстоятельств, я вообще ничего не знал. И к тому же я не был героем.

Мало того, я начал сомневаться в том, а кто же, собственно, героиня. Сколько я себя помню, ею всегда была Карен. Но ее образ становился для меня все более тусклым и расплывчатым. А в фокусе все отчетливей возникала Лиза. Лиза, всегда опиравшаяся спиной о дверцу машины, чтобы смотреть прямо на меня, когда я сидел за рулем. Лиза с задумчивой морщинкой над переносицей. Светловолосая Лиза, задававшая прямые вопросы, Лиза, чей смех напоминал звон серебряного колокольчика. Лиза, у которой не было денег, чтобы купить пианино, но которая слышала музыку, читая ноты. Лиза, которая по-прежнему жила в маленькой, скромной квартире.

А моя Карен — так я всегда мечтал ее назвать — все больше уходила в свою раковину.

— Ты не должна сидеть взаперти, Карен, — говорил я ей. — Пойдем в кино или поедем покатаемся. А хочешь, спокойно пообедаем вдвоем в «Бломе» или в «Гриллен».

— Мне так плохо, Мартин.

— Знаю, Карен, но я хочу помочь тебе. Пойдем куда-нибудь.

— Я скучаю по… — она осеклась. Она тоже не хотела говорить об этом.

Никогда еще кучка людей, живших под гнетом разыгравшейся трагедии, не говорила о случившемся так мало.

— Пойдем со мной, Карен, — настаивал я. — Вот твое пальто. Попудри нос, он у тебя блестит.

Но толку от этих вылазок было мало. Карен неподвижно сидела в машине, отвечая мне, лишь когда я к ней обращался. Она сидела и смотрела прямо перед собой — совсем не так, как Лиза. И все же между ними было какое-то внешнее сходство, я подметил его при первой же встрече с Лизой.

— Заметил ты, как похожи друг на друга Карен и Лиза? — спросил я как-то раз Кристиана.

— Нет, — сказал он. — Мне это и в голову не приходило.

— Странно, — удивился я. — Волосы, фигура, даже лицо — прямо сестры.

— На неискушенный взгляд, — снисходительно улыбнулся Кристиан. — На самом деле они разные, как день и ночь.

— Катись к черту, — сказал я.

— Спасибо, — отозвался мой брат Кристиан. — Каждый раз, когда ты посылаешь меня к черту, я понимаю, что мои слова попали в точку.

У меня вошло в привычку колесить в свободные часы по улицам города. Вечерами, покончив с проверкой письменных работ 5-го «английского», я выводил машину из гаража и медленно разъезжал по городу, словно нерадивый полицейский на патрульной машине. И всякий раз меня тянуло в сторону Энербаккена, где проживал П. М. Хорге. Очень уж мне хотелось еще разок встретиться с ним.

Но поездки мои были бесплодны.

Пока не настал вечер, когда мне пришло в голову, что простейший и самый легкий способ встретиться с Ужом — это подняться по лестнице и позвонить ему в дверь.

Я оставил машину на улице и поднялся по ступенькам до его квартиры.

Но, остановившись у двери и увидя глазок, я сообразил, что Уж никогда не откроет, если увидит, что за дверью стою я.

Конечно, я мог бы позвонить и отойти в сторону, чтобы Уж меня не увидел. Но тогда он обязательно заподозрит неладное и тем более не откроет.

И вдруг меня осенило. У него наверняка есть тайные осведомители, и каждый из них звонит каким-нибудь условным образом. Что если я испробую один из вариантов? И я дал три коротких звонка.

Я угадал.

В квартире послышались шаги, и дверь сразу же открыли. Прежде чем Уж меня разглядел, я просунул ногу в щель. А потом проскользнул мимо него в квартиру. Он так растерялся, что даже не сделал попытки меня остановить.

— Вы позвонили три раза, доцент Бакке, — сказал он с упреком, глядя на меня своими желтыми, как у козы, глазами.

— Три звонка — хороший сигнал, — ответил я. — Недаром вы мне сразу открыли.

На это он не ответил.

— Я очень занят, — заявил он.

— А я нет, — сказал я нахальным тоном превосходства. Я был очень горд уловкой, с помощью которой проник в его квартиру.

— Я могу быть вам чем-нибудь полезен?

Я стоял у его письменного стола. Зеленой лампы на столе не было. Видно, Карл Юрген хорошенько его припугнул.

— Да, — ответил я. — Вы можете сказать мне, по-прежнему ли вымогаете деньги у фру Карен Холм-Свенсен?

— Я ни у кого ничего не вымогаю, — заявил он с видом оскорбленного достоинства.

— Я сам это видел. Я ехал за вами в тот раз, когда вы встретились с нею на Холменвайен.

— Фру Холм-Свенсен сказала вам, что я вымогаю у нее деньги?

— Конечно, — заявил я. — Она рассказала мне об этом в тот же вечер.

— Спросите ее еще раз.

— Она наверняка подтвердит это снова.

— И вы думаете, она захочет подтвердить это в полиции, доцент Бакке?

— Нет, думаю, что не захочет.

— Тогда ваши слова придут в противоречие с тем, что скажет фру Холм-Свенсен, — заявил Уж, не скрывая торжества. — А теперь, как я уже сказал, доцент Бакке, я очень занят, так что если это все, что вы хотели мне…

В эту минуту в дверь позвонили. Три коротких звонка. Уж круто повернулся к двери, потом снова ко мне. Желтые глаза мигали.

— Я по-прежнему здесь, — сообщил я. — Так что за дверью кто-то другой. Я не умею раздваиваться.

Он шагнул к двери и открыл ее. Но открыл только узкую щелку. Я не мог рассмотреть, с кем Уж говорит. Он наполовину высунулся за дверь и что-то шептал своему гостю. Воспользовавшись минутой, я окинул быстрым взглядом его письменный стол.

Посреди стола лежала книга большого формата, она была открыта. Эту книгу я хорошо знал. И, увидев ее здесь, слегка растерялся.

Но тут я услышал шаги, спускающиеся по лестнице. П. М. Хорге вернулся в свой кабинет.

— Сожалею, доцент Бакке, но.

— Не беда, я уже ухожу, — утешил его я. Мне хотелось увидеть, кто же это пользуется индивидуальным сигналом — тремя короткими звонками, чтобы без помех проникнуть в кабинет Ужа.

Я сбежал по лестнице, прыгая через две ступеньки. Уйти далеко посетитель не мог. Я выскочил на улицу.

И сразу увидел его. Он стоял на противоположном тротуаре с подчеркнуто беспечным видом. На меня он не глядел. Но зато я хорошо его рассмотрел. Толстый белобрысый коротышка с красным одутловатым лицом. Свет рекламы какого-то магазина ярко освещал его — этакая воплощенная невинность.

На улице не было ни души, только толстый коротышка на противоположном тротуаре. Конечно, я не мог быть совершенно уверен, что именно он звонил в дверь к Ужу. Но я был почти уверен в этом.

Мне пришлось увидеть коротышку снова, и тогда уж я не усомнился, что это он звонил в дверь к П. М. Хорге, «Советы и информация».

Не включая зажигания, я закурил сигарету и задумался. Книга на письменном столе Ужа поставила меня в тупик, и все же это, несомненно, был один из кубиков головоломки.

Я не мог решить, что мне делать. Я гадал, не взял ли П. М. Хорге книгу у Пребена Рингстада. Потому что, если он взял книгу у Пребена…

Я ломал себе голову слишком долго и внезапно решил поехать прямо к Пребену и посмотреть.

Было всего только начало одиннадцатого. Прежде я у Пребена Рингстада не бывал. Раза два в год он пытался пригласить меня к себе, но я каждый раз уклонялся под благовидным предлогом. У меня никогда не было желания подружиться с Пребеном Рингстадом. Но я знал, что он живет неподалеку от меня в новом доме на Драмменсвайен.

От Энербаккена до Скейена я добирался почти четверть часа, и все же для Пребена наверняка было еще не поздно. В моем представлении Пребен был ночной птицей — щеголеватой, надменной и обидчивой. Такие, как он, бодрствуют по ночам, красивые, одинокие, разочарованные, раздумывая над загадками своей судьбы.

Пребен сразу открыл на мой звонок. Он похудел. Очевидно, минувшие месяцы отразились и на нем, мне это как-то не приходило в голову. И меня поразило что-то трагическое в его облике. Или, вернее, патетическое. Я вспомнил, как его охарактеризовал Кристиан: «Он многое делает неплохо, но ничего по-настоящему хорошо. Он во всем был и останется «почти»».

Мне показалось, что Пребен обрадовался моему приходу.

— Заходи, Мартин, заходи. Выпьешь чего-нибудь?

— С удовольствием. Только чего-нибудь послабее. Сам понимаешь, за рулем.

— Возьми пока сигарету.

Он вышел за бутылками и стаканами. Я сел и огляделся вокруг.

У Пребена был хороший вкус. Безусловно хороший. На мой взгляд, гостиная была, быть может, чуть слишком подчеркнуто артистична, но при этом отличалась изысканной простотой. Пребен вошел с подносом и приготовил нам обоим коктейли, болтая при этом о разных разностях.

Я впервые оказался с ним наедине и подумал, что, пожалуй, был к нему несправедлив. Он вовсе не так невыносим, как мне хотелось себе внушить. Тут Пребен вынул из кармана мятую пачку сигарет и закурил.

И я снова вспомнил об Эрике, об Эрике, который, сидя в машине, вынул продолговатый золотой портсигар с громадным сапфиром. Жуткий портсигар, символ всех комплексов Эрика.

А Пребен, аристократичный, воспитанный Пребен, извлек из кармана мятую пачку сигарет.

Надо было переходить к делу.

— Собственно, я приехал, чтобы попросить тебя одолжить мне на время одну книгу, — сказал я.

— Пожалуйста. Бери любую.

Вся короткая стена гостиной была заставлена книжными полками. И, однако, в книгах было легко разобраться. Я сразу обнаружил, что «в этом безумии есть своя система», как сказано в «Гамлете». Книжные полки явно свидетельствовали о том, что владелец не просто знает толк в книгах, но и читает их.

Найти на полках группу нужных мне книг было делом минуты.

Ту книгу я увидел сразу. Значит, Пребен не одалживал ее Ужу.

— Вот эту, — сказал я, протянув ее Пребену.

— А у тебя самого такой нет?

— Есть, но не здесь в городе. Она дома, в Бакке. Я не слишком часто в нее заглядывал. Она все-таки рассчитана прежде всего на специалистов.

— Не знаю. По-моему, она может быть поучительна и полезна для всякого.

— Пожалуй, — подтвердил я, чувствуя себя профаном.

Я посидел еще минут пятнадцать. Мы продолжали болтать обо всем и ни о чем. Но ни один из нас не заговаривал о том, что занимало его больше всего. В общем, ни один из нас не вел себя по правилам детективного романа.

Стало быть, вот как оно бывает на самом деле. Люди бродят вокруг да около. Бродят в потемках.

Но время работало на нас.

И тишина безвоздушного пространства, которая, как мне казалось, окружала нас последние три месяца, была затишьем перед бурей. А когда буря разразилась, она оказалась страшнее, чем я ожидал.

Я сунул книгу под мышку, поблагодарил Пребена за коктейль и поехал домой.

Дома я запер дверь и уселся в гостиной с книгой на коленях. Я стал ее листать, но мне не удавалось сосредоточиться: я думал об одном — о том, что я видел эту книгу на столе у П. М. Хорге.

Я долго сидел и гадал, почему на неопрятном столе Ужа лежал Большой энциклопедический словарь Беккера по искусству.