Для начала я, пожалуй, представлюсь.

Зовут меня Мартин Бакке, я учитель, классный руководитель 5-го «английского» класса школы в Брискебю. Мне 34 года, и я холост. Холост не по своей вине. Ее зовут Карен. Сколько я себя помню, я всегда любил ее. Но она любила другого, а вышла за третьего. Почти как в старинных балладах.

Внешность мою мне самому описать довольно трудно — мужчина обычно смотрится в зеркало по утрам, когда лицо у него в мыльной пене. Так или иначе, бороды у меня нет. А в паспорте написано так: рост метр восемьдесят восемь, глаза серые, волосы каштановые.

Моя профессия доставляет мне мало огорчений и много радости. Каждое утро меня встречают тридцать юных лиц — пятнадцать девчоночьих и пятнадцать мальчишеских. К девочкам я питаю слабость, мальчишки это давно заметили и время от времени меня за это корят.

По их мнению, я несправедливо ставлю отметки. И дело не в том, что они получают плохие отметки, а в том, что у девочек слишком хорошие. Я объяснил им, что даже если это так, тем лучше для них: девочкам придется дрожать на экзамене, а им это не грозит. С таким аргументом они согласились. А девочки и сами понимают: от экзаменатора снисходительности и не жди.

Пятнадцать девичьих лиц каждое утро пробуждают во мне мысль о цветах. Сердце мое тает при виде этих маленьких женщин, стоящих на пороге таинственного мира взрослой женской жизни — мира, сотканного из надежды и смирения, кухонных тряпок и диадем, чинных фартуков на дневном свету, страстных поцелуев в темноте, мук и счастья, жизни и смерти. Чего ж удивляться, что я питаю к ним слабость?

Переведя взгляд направо, я вижу пятнадцать мальчишек.

Пятнадцать мальчишек, сказал я? О нет, в правой части класса сидят пять рассерженных молодых людей, знаменитый писатель, великий путешественник, хирург с железными нервами, лучший в мире саксофонист и еще несколько образчиков человеческой породы. И в каждом из них я узнаю себя — мне самому было когда-то восемнадцать. Если уж говорить начистоту, я питаю слабость и к мальчишкам.

И очень боюсь, как бы они об этом не догадались.

Человек я миролюбивый. В силу своей профессии, характера, образа жизни я был совершенно не подготовлен к той драме, которая разыгралась на моих глазах, при том, что я смотрел на нее из первого ряда партера. А вскоре вообще из зрителя превратился в одно из действующих лиц этой драмы, точнее, трагедии, участие в которой едва не стоило мне жизни. Но все по порядку.

А началось все в тот ранний августовский вечер, когда мне позвонил Свен.

Я отложил книгу и снял телефонную трубку.

— Привет, Мартин! Это Свен. Ты вечером занят?

Как похоже на Свена! Прямо к делу — никаких околичностей. Я не видел его месяца два, но он не тратил времени на светский разговор о погоде и о моем житье-бытье.

— Нет, не занят. Сижу читаю.

— Не хочешь сыграть со мной в гольф?

— Хм. Ты ведь знаешь, обычно я играю по утрам.

— Знаю. Но мне надо поговорить с разумным человеком.

Голос его был странным. То есть Свен, как всегда, говорил рокочущим басом немного в нос, но звук был глуховатым, словно ему сдавило горло. Свен нервничает. Это что-то новенькое. Он всегда казался мне несокрушимой скалой, воплощением невозмутимого спокойствия.

Спокойствия, напрочь лишенного фантазии. Но Свен был мой друг.

— Само собой, давай сыграем. Правда, сейчас уже половина восьмого, но раз тебе нужна помощь…

— Заезжай за мной, — попросил он. — Моя машина в ремонте.

Я собрал свои немногочисленные клюшки. В гольф я играю, скорее отдавая дань традиции, а не из любви к искусству. И, поскольку я играю рано утром, когда клуб еще закрыт, мне приходится возить клюшки с собой.

Итак, я вывел машину из гаража и поехал на Мадсерюд-Алле.

Свен стоял возле своего дома. Я еще издали увидел его плотную, сутуловатую фигуру с крупной светловолосой головой. В старых серых брюках и клетчатой ковбойке он совсем не соответствовал образу богатого судовладельца, живущего в собственном доме. Свен соответствовал тому, чем он был на самом деле. А был он простым и честным малым, без фокусов и выкрутасов. Только эту его простоту оценить могли очень немногие. Потому что Свен всячески старался ее скрыть. Он прятал ее с помощью разного рода ухищрений. Тут были и вишневый «ягуар», и «мерседес» с шофером и флажком его пароходства на дверце, и постоянный столик в ресторане «Бристоль», куда его сопровождали рекламного вида красотки, а также картины Эдварда Мунка¹, камин в рабочем кабинете и кольцо с каким-то гербом на мизинце.

Свен страдал «комплексом фона». Он страшно боялся быть недостаточно аристократичным для своей страны, ибо крестьянское восхищение книжной ученостью и родовитыми предками все еще глубоко коренится в норвежской душе.

Вот Свен и собирал в своем громадном доме на Мадсерюд-Алле, где все было добротно и дорого и от всего прямо-таки разило дорогим дизайнером, себе подобных, у которых была такая же прорва денег и те же комплексы.

Я пытался втолковать ему, что представители клана интеллектуалов испытывают в его присутствии не меньше комплексов — недаром все они носят спортивные шапочки и делают вид, будто они выше земных благ.

«Знаю, — говорил на это Свен. — Отлично знаю. Но, пожалуйста, оставь в покое мои игрушки. Я ведь не мешаю играть другим».

Нет, Свен никогда не вмешивался в чужие игры — ни когда был мальчишкой, ни когда стал мужчиной. Его дедом по отцу был один из самых благородных дворян, когда-либо рожденных нашей демократической страной. Это был норвежский шкипер из Лиллесанда, женившийся на дочери хозяина шхуны.

Трудясь в поте лица и думая о будущем, он вместе с сыном основал маленькую пароходную компанию, которую и оставил в наследство Свену и его брату Эрику в образцовом порядке. Притом значительно ее расширив. Братья продолжали начатое дело. Руководя фирмой толково и бесстрашно, они стали совладельцами одного из крупнейших пароходств в стране.

И вот теперь Свен стоял перед своим большим домом, и что-то, видимо, у него было не так. Ладно, узнаю, он ведь сказал, что ему надо поговорить с разумным человеком. Но и устроившись в машине, Свен не торопился начать разговор. Хотя и задал наконец светский вопрос:

— Как поживаешь, где ты провел лето?

— Отлично, — сказал я. — Четыре недели прожил в Испании — пишу статью о первой испанской республике. Потом две недели у матери в Бакке. У нее все хорошо. Садовник соорудил две новые теплицы и разводит черный виноград. А последнюю неделю я просидел дома. Мне надо подготовиться к началу учебного года. Ну а ты как, Свен?..

— Спасибо, все в порядке. Очень много дел. И все же я выкроил недельку для участия в регате возле Ханке.

И Свен снова погрузился в молчанье, забившись в угол на переднем сиденье. «Спасибо, все в порядке. Очень много дел». Но что-то его все-таки мучило. Ладно, сам скажет.

На стоянке возле клуба в Богстаде машин было немного. Я подождал, пока Свен принесет свои клюшки. Потом мы вышли на первую стартовую площадку.

Свен утвердил мяч на подставочке, вытащил деревянную клюшку и ударил по мячу. Описав низко над землей безупречную кривую, мяч скрылся по направлению к первой лунке. Что бы Свена ни мучило, на его мастерстве это не сказалось. Он стоял, ожидая моего удара. Мой мяч полетел почти в том же направлении, что и его. Я всегда совершаю одну и ту же ошибку — слишком рано прижимаю к себе правый локоть. Но на сей раз удар оказался довольно ловким.

Мы стали спускаться к первой лунке.

Солнце уже садилось. Но его не было видно: со второй половины дня небо затянуло облаками, и все вокруг подернулось туманом. Не видно было и игроков на поле. Но, поскольку перед зданием клуба стояли машины, должно быть, играющие ушли далеко вперед.

Первый час мы играли молча. Свен ничего не говорил, а я не хотел его расспрашивать.

— Я был сегодня на похоронах, — сказал он вдруг. — Умер старый консул Халворсен. Тебя на церемонии, кажется, не было?

— Я и не знал, что он умер, я не видел объявления.

— Мне сообщили. И я решил, что должен пойти, хотя терпеть не могу похорон.

— Да, удовольствие сомнительное.

— Удовольствие? Если бы еще не эти проклятые цветы. Я до сих пор чувствую запах роз. Не должны цветы напоминать о похоронах. Когда я умру, мне на гроб цветов не приносите.

— Что ж, тогда оставь соответствующее распоряжение, — предложил я.

— Уже оставил.

Не мог он вытащить меня в Богстад на поля для гольфа только для того, чтобы сказать, что он не хочет, чтобы ему на гроб приносили цветы. Тем не менее до сих пор это было единственное, что Свен мне сообщил. Он так крепко сжимал несчастные клюшки, что суставы на его пальцах побелели, а меня больше, чем обычно, раздражал странный перстень с печаткой на его мизинце.

Мы подошли к водному препятствию. Я ударил первым. Мяч шлепнулся в воду. Со мной это дело обычное. Свен извлек из сумки стальную клюшку и приготовился бить. Он все больше мрачнел и глядел на мяч исподлобья, как на своего заклятого врага. На лбу у Свена блестели капли пота. Мне знакома эта его реакция. Таким он был с детских лет. Когда у него возникали проблемы, он всегда казался взбешенным.

Вынув из кармана старых серых брюк носовой платок, Свен обтер лоб. Вместе с платком из кармана выпорхнула и упала на траву какая-то бумажка.

Это был трамвайный билет.

Вообще-то я не склонен фантазировать. Но этот трамвайный билет меня удивил. Маленький светло-желтый прямоугольник, какие дают в городском трамвае. Я подумал о «ягуаре» вишневого цвета, о «мерседесе» с флажком пароходной компании на дверце. К тому же существуют такси. С чего вдруг, черт возьми, у судовладельца Свена Холм-Свенсена оказался в кармане трамвайный билет?

Свен приготовился бить, а я стоял тихо, как пресловутая мышь. Мяч уверенно и красиво пролетел над маленькой бухточкой и лег на траву у самой восьмой лунки. Я хотел было наклониться и подобрать билет, потому что каждый игрок в гольф раз и навсегда усвоил, что на трассе для гольфа не должно быть ни соринки, но Свен уже бежал к своему мячу, и я побежал за ним. Однако мне было над чем поломать голову. Видя нервозность Свена, в этом маленьком желтом билете я почуял что-то недоброе.

Я все меньше и меньше понимал, чего ради Свен вытащил меня на эту запоздалую прогулку. Он несся от лунки к лунке, как разъяренный бык.

И вдруг между тринадцатой и четырнадцатой лунками Свен остановился. И спросил внезапно, без всякой связи с чем бы то ни было:

— Как по-твоему, Карен способна себя защитить?

— Карен? — переспросил я. И у меня на мгновение привычно екнуло сердце. Карен — героиня баллады моей жизни, та, что любила другого, а вышла за третьего.

Она вышла за Эрика Холм-Свенсена, брата Свена.

— Карен, — повторил я. Карен я могу представить себе в любую минуту. И делаю это по нескольку раз в день. И всегда вижу ее в одной и той же определенной ситуации. Она сидит на заборе у нас в Бакке, уцепившись каблуками за поперечную перекладину. Густая белокурая прядь свисает на лоб, Карен смотрит на меня голубыми глазами чуть отчужденно.

— Разве мы не сможем остаться друзьями, Мартин? — спросила она тогда.

Друзьями? Что ж, такое бывает: кому-то приходится довольствоваться ролью друга. Вот и мне выпала эта роль.

— Ты слышишь, что я спрашиваю? — спросил Свен.

— Слышу, ты спросил, способна ли Карен себя защитить. У верен, что способна. А в чем дело? Ты что-то конкретное имеешь в виду? Чего-то опасаешься?

— Я думаю, ты неправ, — заметил он, уставившись в землю. — По-моему, она нуждается в защите.

— Но разве Эрик… ее муж не может защитить ее в случае необходимости?

— Эрик. — Свен не докончил фразы. Понять, что он имеет в виду, было совершенно невозможно.

И так же внезапно, как он остановился, он теперь подобрал свои клюшки и двинулся дальше. Что-то ему хотелось мне рассказать, но он не решался.

Я опять пошел за ним следом. Больше он ничего не сказал, и так, в молчании, мы доиграли раунд, дойдя до последней, восемнадцатой лунки.

Стало смеркаться. Я посмотрел на часы. Половина десятого.

Когда мы вернулись к зданию клуба, там стояла девушка. Она сделала нам знак рукой. Свен помахал в ответ. На мгновение мне почудилось, будто это Карен. Волосы у девушки были такие светлые, что в сумерках казались седыми. Вообще она выглядела именно так, как надлежит выглядеть девушке. На ней была белая блузка и длинные, узкие серые брючки, и фигура была идеально приспособлена к тому, чтобы исчезать в мужских объятиях. В этом смысле она вполне могла бы сойти за одну из рекламных красоток Свена.

Когда мы подошли к ней, она внезапно улыбнулась — улыбнулась краешком губ. Глаза у нее были большие, серые и серьезные, только в самой глубине притаился огонек, а высокий лоб над переносицей перерезала морщинка — похоже, она умела шевелить тем, что скрывалось в ее черепной коробке.

Сходство с гламурными красотками Свена оказалось поверхностным. Интересно, где Свен ее откопал?

— Я заждалась тебя, Свен, — сказала она с легкой досадой в голосе.

— Извини, Лиза. Это Мартин Бакке. А это, стало быть, Лиза. Фрекен Линд, — добавил он.

Мы постояли несколько мгновений — все трое почему-то смущенные. В эту минуту со стоянки перед клубом отъехала последняя машина — остался только мой синий «фольксваген».

— Вышло дольше, чем я думал, — сказал Свен. — И хуже всего, что мне неохота возвращаться. Лиза, будь добра, поезжай в город с Мартином. Мне хотелось бы еще разок пройти последние лунки.

— Я могу пойти с тобой, — предложила она.

— Лучше я пойду один. Мне надо кое-что обдумать.

— Скоро стемнеет, — сказала Лиза, голос у нее был огорченный. — Может, ты все-таки позволишь мне пойти с тобой, а, Свен?

— Пожалуйста, поезжай с Мартином, — сказал Свен коротко. — А ты, Мартин, пожалуйста, закажи такси — пусть заедет за мной через три четверти часа. Клуб к тому времени уже закроют.

— Хорошо.

— Спасибо за компанию, Мартин. Доброй ночи, Лиза, увидимся попозже.

Свен собрал свои клюшки и пошел назад по трассе к семнадцатой лунке. Мы смотрели ему вслед. Что с ним такое? Я заметил, что поперечная морщинка над переносицей Лизы стала глубже.

— Не надо было его отпускать, — сказала она. — Он сам не свой в последнее время. Не понимаю…

— Не понимаете чего? — спросил я.

Она не ответила. Крупная сутуловатая фигура Свена исчезла в сумерках. Больше мне не довелось видеть его живым. Но тогда я, конечно, этого не знал.

Я вел машину к городу, стараясь ехать как можно медленней.

Мне было приятно чувствовать, что Лиза сидит рядом со мной. Хотел бы я знать, насколько медленно я могу ехать, чтобы ей не показалось это странным. Впрочем, такая девушка, как она, наверняка привыкла, что мужчины не спешат доставить ее домой и отделаться от ее общества.

Любоваться Лизой я не мог — мне приходилось следить за дорогой. Но каждый раз, когда я косился вправо на пересечение дорог, я видел ее милое, умное лицо. Она сидела спиной к дверце, поджав под себя длинную, обтянутую серой брючиной ногу, так что все время могла наблюдать за мной. Но в позе ее не было ничего вызывающего, ни малейшего намека на кокетство. Ей было интересно услышать, что я скажу, — она умела слушать.

У нее были приятные духи: сухой и легкий аромат напоминал запах гвоздик на солнце. Духи всегда напоминают мне о солнце. Наверно, это восходит к какому-то забытому воспоминанию детства — какая-нибудь красивая тетя, нагнувшись, поцеловала меня в залитом солнцем саду. Даже ночью, в темноте, запах духов напоминает мне о солнечных лучах. Удивительно приятная ассоциация.

— Расскажите мне о Свене, — попросила она. — Он говорил мне, что вы один из лучших его друзей.

Стало быть, она знает Свена близко, раз он говорил с ней о своих друзьях. Вопрос почему-то меня раздосадовал.

— Разве вы сами недостаточно его знаете? — спросил я. — Не очень-то красиво выспрашивать меня.

— Я думала, вам захочется рассказать мне о нем что-нибудь хорошее.

У меня хватило совести покраснеть.

— Еще бы! — сказал я. — Просто слабости Свена лежат на поверхности, а люди любят болтать именно о слабостях.

— Я не «люди», — заметила она. Не знаю, что она хотела этим сказать.

— Мы со Свеном дружим с детства, мы выросли по соседству, но об этом вы, конечно, слышали. Жили мы в Беруме. У каждого из нас был старший брат, и вместе мы составляли неразлучную четверку мальчишек — не хуже и не лучше других подобных четверок. Правда, Свен и Эрик обожают окружать себя всякой мишурой. Но пусть это вас не вводит в заблуждение. Потому что за этой мишурой кроются два самых достойных и честных парня во всей Норвегии.

— Знаю.

Знает, а все же спросила меня. Может, у нее все-таки есть сомнения насчет Свена, она ведь знакома с ним не так давно, как я?

— Я учитель, классный руководитель 5-го «английского» класса в школе Брискебю.

— Замечательно, — сказала она.

— Верно, — подтвердил я. — Совершенно с вами согласен.

— И вы не окружаете себя мишурой?

— Нет, — ответил я, — у меня другие комплексы.

Чертова девчонка! Если бы нам пришлось ехать дольше, она бы выпытала у меня всю историю моей жизни, и я поднес бы ей все подробности на серебряном блюдечке. Она сидела неподвижно, прислонившись к дверце машины, и задавала свои странные прямые вопросы.

— И все девочки в классе в вас влюблены, — продолжала она.

Эти слова меня задели. Я обернулся и посмотрел ей в глаза, но на лице Лизы не было ни малейшего ехидства — она улыбалась краешком губ и просто констатировала, что все девчонки в меня влюблены. Раз она так считает, видимо, так и есть. Всех женщин связывает таинственное родство душ, она наверняка опирается на собственный школьный опыт.

Лиза помолчала. И, глядя, как она сидит вот так молча, забившись в уголок, я снова почувствовал, что она чем-то огорчена. Может, настал мой черед задавать вопросы? На прежде, чем я успел что-нибудь сказать, она выпрямилась и потерла пальцем морщинку на переносице.

— Высадите меня здесь, пожалуйста, — попросила она. — Я хочу взять такси.

— Вы не хотите, чтобы я довез вас до дому?

— Нет, спасибо, лучше я возьму такси.

Я остановил машину и вышел. По другую сторону Хегдехеугсвайен стояли пять свободных такси.

— Спокойной ночи, Лиза, — сказал я. — Спасибо за поездку. Надеюсь, мы еще встретимся.

Она стояла неподвижно, глядя на меня в упор. Спокойные серые глаза оказывали на меня удивительное действие. Мне было жаль, что не я тот учитель, в которого она была влюблена, когда училась в пятом классе.

— Я надеюсь, мы еще встретимся, — повторил я.

— Безусловно, — сказала она. — Ведь я выхожу замуж за Свена.

Я поехал прямо домой. Клюшки я, как всегда, оставил на заднем сиденье машины.

Настроение у меня было скверное. Я посмотрел на часы — прошло уже полчаса, я заказал такси по телефону, попросив, чтобы машина ждала Свена на стоянке перед гольф-клубом.

Мне было над чем подумать. Свен хотел поговорить со мной, что-то его беспокоило, но выжал я из него только одно: кто-то должен защитить Карен. Что за дичь? Что Свен имеет в виду? А тут еще Лиза, сероглазая Лиза с «серьезной» морщинкой над переносицей, Лиза, от которой пахнет легкими сухими духами, напоминающими запах гвоздики на солнце, выходит за Свена замуж.

За Свена с его вишневым «ягуаром», с перстнем на мизинце и постоянным столиком в ресторане «Бристоль». И все-таки вкус у Свена отменный. Я это знал всегда.

Я приготовил для себя порцию мартини. Приготовил на американский манер, ополоснув пустую бутылку из-под вермута стаканом джина. Выпив залпом напиток, я лег в постель и сразу же уснул.

Но странно: последнее, о чем я подумал, были не серые глаза Лизы, а желтый трамвайный билетик, выпавший у Свена из кармана на зеленую траву холма между седьмой и восьмой лунками трассы для гольфа.

Будильник зазвонил в начале седьмого — я сразу вскочил. В голове у меня была одна-единственная мысль: трасса для гольфа.

Правда, я уже сказал, что играю в гольф не из любви к искусству. Честно говоря, по-моему, гольф — на редкость скучная игра.

Я играю в гольф, чтобы иметь право с легкой душой неторопливо брести по трассе Богстада между семью и восемью часами утра. И эту возможность дает мне сумка с нехитрым набором клюшек.

Некоторые люди предаются размышлениям за стойкой бара.

Что ж, отличное место для вышеупомянутой цели. Другие совершают пешие прогулки по Нордмарку или часами сидят на рыбалке. Тоже прекрасное занятие. Но если ты хочешь насладиться медитацией в ее чистом виде, пребывая в ладу с самим собой, насколько это вообще возможно, нет ничего лучше утренних часов в Богстаде.

Небо над зелеными полями — не просто голубое пространство, а необозримый голубой купол, колокол из светящегося, наполненного воздухом стекла. Солнце медленно перемещается по нижнему краю колокола, и на землю просачивается прохладный золотистый свет. Тишина неизмерима и была бы бесконечна, если бы ее не нарушали иногда стайки ласточек, пятнышками сажи возникающие на фоне бледно-голубого стекла.

Трава на трассе коротко подстрижена и влажна от росы. А в богстадской бухте под сенью окаймляющих ее с севера скал темнеет вода.

Прихватив сумку с четырьмя клюшками — деревянной, двумя стальными и паттером, я двинулся в путь. Я взял с собой всего два мяча. Играть я решил одним и самому искать его, даже если заброшу его невесть куда. Вторым я запасся просто для страховки.

Я бродил в полном одиночестве. Вокруг не было ни души, а на стоянке ни одной машины, кроме моей собственной. Я знал, что впереди у меня почти полтора часа — другие ранние пташки появятся не раньше восьми. Они мне не помешают, потому что к тому времени я уже доберусь до пятнадцатой лунки.

На первой стартовой площадке я воткнул подставочку в землю, положил на нее мяч, вынул из сумки деревянную клюшку. И изо всех сил ударил по мячу. По обыкновению я прижал правый локоть слишком рано. Однако на сей раз мне повезло больше обычного, потому что мяч полетел почти в нужном направлении и довольно далеко. Я засунул деревянную клюшку обратно в сумку, извлек стальную, взвалил сумку на плечо и зашагал вниз по склону к первой лунке.

Ничто не омрачало моего настроения.

На первой лунке я сделал всего на один удар больше. Ободренный таким небывалым успехом, а может, просто случайным везением, и довольный собой, я зашагал дальше. Со второй лункой мне тоже повезло, и я продолжал свой путь к третьей лунке на лесистом участке у Фоссума. Но у четвертой лунки мяч по обыкновению угодил в «долину смерти». Пришлось немало потрудиться, прежде чем мне удалось его оттуда выбить.

Свен недавно был на похоронах. Как видно, о похоронах и о Свене я вспомнил из-за «долины смерти».

Я двинулся к пятой лунке, на мысу, потом поднялся по склону к шестой и наконец подошел к седьмой — теперь мне надо было перебросить мяч через маленькую бухточку к восьмой лунке.

И тут я снова увидел его.

Билетик лежал на подстриженной бархатистой траве на том же месте, что накануне вечером. Но на этот раз я наклонился и поднял его. Он был влажным от утренней росы, я расправил его и сунул в карман куртки.

А потом пошел дальше по длинной трассе, одну за другой оставляя лунки за собой. Но мое радостное настроение испарилось. Меня занимал желтый трамвайный билетик, лежавший в кармане у самого сердца.

Я посмотрел на часы. Было около восьми, я уже управился с семнадцатой лункой. И теперь с опаской готовился к восемнадцатой.

Если между седьмой и восьмой лунками мяч неизбежно попадает в воду, то, когда метишь в восемнадцатую, он с той же неизбежностью попадает в заброшенный песчаный карьер, который тянется вдоль линии удара. Расстояние между семнадцатой и восемнадцатой лунками — метров пятьсот, его полагается преодолеть за пять ударов. Но если мяч угодит в песчаный карьер, ты можешь вообще оказаться за пределами трассы.

С первыми двумя ударами я справился отлично. Но на полпути между двумя лунками, на травянистом спуске к карьеру, при третьем ударе мяч отклонился от курса. Конечно, я бы мог оставить его на дне карьера. Но я тщеславен, и мне бы не хотелось, чтобы другие игроки, которые временами тоже забрасывают мяч в карьер, спустившись туда, обнаружили бы там дюжину мячей с меткой «М. Б.».

Положив сумку на землю, я взял в руки клюшку и стал спускаться вниз в песчаный карьер.

Мяч упал довольно удачно — я увидел его сразу. Он скатился всего метра на два вниз по склону. «Удобная позиция, чтобы поупражняться в ударе из бункера», — подумал я.

Я взмахнул клюшкой и, пытаясь не забыть о правом локте, ударил по мячу.

Ш-ш-ш — прошелестело в песке. Промазал. Я ударил вторично.

Ш-ш-ш, вжик! — послышалось на сей раз, и мяч вылетел из карьера.

Но звук, который я услышал, был вызван не ударом клюшки о мяч. Он был резче и жестче. Я разрыл клюшкой песок.

Стальная клюшка ударилась о перстень с печаткой, который носил Свен, — перстень, который для меня всегда был как бельмо в глазу.

Но тут был не только перстень.

Перстень сидел на пальце Свена, на руке Свена, торчавшей из песка возле восемнадцатой лунки на богстадской трассе для игры в гольф.