— Авраам Линкольн родился, как известно, в 1809 году. Помните, в маленькой деревянной хижине лесоруба в Пенсильвании? — сказал я.

Однажды мы со Свеном жили в маленькой хижине у истоков Усты, и тогда…

— …Это был великий год. В том же самом году родились Гладстон и Теннисон.

Эрик часто говорил, что вообще в стихах не разбирается, но все же английская поэзия…

Нет, так нельзя. Что бы я ни говорил, что бы ни делал, о чем бы ни думал, мысли, как маленькие ручейки, сливались воедино, исчезая в мощном потоке воспоминаний под названием «Свен и Эрик».

— Ты позабыл о Дарвине, — сказал Уле.

Я вздрогнул. Ну да, я сижу на кафедре в 5-м «английском» классе и должен рассказать об Аврааме Линкольне и о Гражданской войне в Америке.

Представляю, какими долгими были паузы после каждой моей фразы. Уж если Уле, которого я не вызывал, заговорил сам… Обычно с ним такое не случалось.

И тут меня осенило: Уле хотел мне помочь. И, обведя взглядом класс, я увидел тридцать пар глаз, которые смотрели на меня без малейшего любопытства. Лица были просто озабоченными. К счастью, мои ученики не подозревали о том, что накануне умер Эрик и я просто считаю минуты до конца занятий, чтобы мчаться в больницу к Кристиану.

— Дарвин тоже родился в 1809 году, — сказал Уле. — По-моему, он был самым великим из всех.

— Извините меня, ребята, — обратился я к классу. — Не за то, что я забыл о Дарвине, а за то, что я сегодня такой рассеянный. Вы знаете, чем это вызвано, мы с вами говорили на эту тему. Надеюсь, скоро все пройдет и я опять смогу спокойно работать, иначе это было бы нехорошо с моей стороны.

Класс не ответил. Ребята отвернулись и стали смотреть в окно.

Я никогда не забуду этих ребят.

В течение пяти лет я видел их каждый день, кроме выходных и праздников. Они были заносчивыми и застенчивыми, обидчивыми и дерзкими. Но в трудную минуту они проявили такт и готовность помочь.

Они не ударят в грязь лицом, когда им придется держать экзамен в школе жизни.

Уле оторвал взгляд от окна.

— Может, мы придумаем что-нибудь, что тебя отвлечет, — сказал он. — Тебе вовсе не обязательно читать нам лекцию об Аврааме Линкольне. Про него легко выучить по книжке. Все, кто были уби…

Уле побагровел.

— Кха-кха, — закашлялись ребята и опять уставились в окно. Положение спасла малышка Осе с круглыми щечками.

— Давайте проведем дискуссию, — предложила она. — Темой будет тезис Уле «Дарвин более велик, чем Линкольн, Гладстон и Теннисон». По-моему, нельзя сравнивать двух государственных деятелей, поэта и ученого и говорить про одного из них, что он самый великий. Сначала надо выявить какое-то их общее свойство, только тогда и можно спорить, кто из них самый великий. Иначе я не понимаю, что Уле имеет в виду.

Она прекрасно изложила свою мысль.

— Олл райт, — сказал я. — Разберемся с Дарвином. Начинай ты, Уле.

Уле выскользнул из-за парты и выпрямился. Сегодня на нем был полосатый хлопчатобумажный свитер; джинсы с двумя узкими трубками штанин держались на самой нижней линии его узких бедер.

— Линкольн, Теннисон и Гладстон были люди способные, — сказал он. — А Дарвин… — Он помолчал, подыскивая слова. — Дарвин был явлением редким. Редким потому, что у него была своя идея…

Благослови тебя Бог, Уле. Ты сумел меня отвлечь. Не надолго, всего лишь на какой-нибудь скудный час школьного урока. И все же это помогло.

Кристиан в белом халате сидел за письменным столом у себя в кабинете.

Белый халат всегда внушает мне особое почтение. В почтении к белому халату Кристиана смешивались детский страх перед врачами и детский же страх перед старшим братом, который может тебе наподдать. Я смотрел на Кристиана, на две тесемки вокруг запястий, на стетоскоп, торчащий из его левого кармана, вообще на все, что стояло за словом «врач».

— Почему ты носишь стетоскоп в левом кармане? — спросил я.

— Удобней доставать его правой рукой.

— Странно. Револьвер, например, всегда носят на правом боку. Только вчера я был в «Сентруме» и смотрел вестерн. И в фильме револьвер у всех был справа.

— Вот уж не думал, что тебя потянет смотреть вестерн. Не в обиду тебе будь сказано, не хватит ли тебе того, что произошло в жизни?

— Вот именно что хватит, — сказал я. — Потому-то я и хотел отвлечься. Но сам понимаешь, надолго это помочь не могло.

— Не могло, — подтвердил Кристиан. С минуту он молча глядел на меня. — Что тебя так напугало, Мартин?

— Разве ты не понимаешь, — сказал я, — Эрик же умер так…

— Расскажи подробней.

Я рассказал как сумел.

— Ты, пожалуй, скажешь, что я спятил, — сказал я. — Но хочешь верь, хочешь нет, а вчера вечером, придя домой, я со всех сторон осмотрел проклятый орден. Не знаю, чего я искал — что острие булавки обмакнули в кураре или еще что-нибудь в этом роде.

— А почему ты думаешь, что Эрик не мог умереть естественной смертью?

— Не знаю… Наверно, у меня где-то под ложечкой притаился добрый старомодный страх. И теперь он вдруг ожил.

— Повторю еще раз, — сказал Кристиан, помолчав. — Нет никаких оснований считать, что Эрик умер насильственной смертью. Хотя всю жизнь был здоровяком. И, если отбросить твои теории о кураре и страх под ложечкой, нам придется удовлетвориться этим утверждением.

Тут мне пришло в голову, что и Кристиан может ошибаться.

Он словно бы и сам был не вполне удовлетворен собственным выводом, словно бы пытался что-то нащупать.

— Здоровяком — это как посмотреть, — заметил Я. — У него все-таки был сахарный диабет.

Кристиан уставился на меня.

— Что ты сказал?

— Сахарный диабет, — повторил я. — Разве ты не знал?

Кристиан не ответил. Он все так же пристально смотрел на меня.

— Разве ты не знал? — повторил я.

— Нет. Даже не подозревал. Я же не был его лечащим врачом. — Кристиан выпрямился на стуле, потом слегка подался ко мне.

— Мартин, — сказал он, — подумай хорошенько…

— Теперь и ты тоже…

— Подумай хорошенько и опиши подробно все, что произошло с той минуты, когда вы с Эриком выехали из дома. Как Эрик выглядел? Как дышал… Какой у него был цвет лица… Не дрожали ли у него руки?…

— Сразу десяток вопросов, — сказал я. — А я и так нервничаю. По-моему, я уже все тебе рассказал. Ради бога, не пугай меня, скажи, что тебе пришло в голову?

Кристиан обернулся назад, взял карандаш и уставился на него, словно в нем заключалось решение всех проблем.

— Мне самому страшно, — сказал он.

Он и впрямь испугал меня. Потому ли, что он был врач, потому ли, что старший брат, — не знаю. Но услышать, что и ему страшно, было уже слишком.

— Мне страшно с тех самых пор, как убили Свена, — сказал Кристиан. — Особенно потому, что, по словам Карла Юргена, это сделал кто-то из тех, кого мы хорошо знаем. А вчера… когда сюда принесли Эрика… И теперь еще ты… Значит, у него был сахарный диабет?

— Я уже повторил это дважды, — сказал я. — Могу повторить в третий раз. Да, у него был сахарный диабет.

Кристиан посмотрел в окно.

— Тогда вполне возможно, что Эрика тоже убили, — сказал он.

Голос его звучал сухо и как-то особенно бесстрастно. Но мне показалось, что он громоподобным эхом отразился от стен тихого кабинета заведующего третьим терапевтическим отделением уллеволской больницы.

Я вскочил. И навис над Кристианом.

— Ты сказал «убили»? Убили? — голос у меня срывался. Во мне бушевали страх и ярость, казалось, еще минута — и меня разорвет на куски.

— Сядь, — приказал Кристиан.

— Убили… — хрипел я. — И я при этом присутствовал…

— Сядь.

— Я всегда присутствую. Когда кого-то из моих друзей убивают, они падают к моим ногам, — теперь я и сам услышал, что кричу.

— А ты, мой родной брат, преспокойно заявляешь… Ты утверждаешь, что…

— Сядь, — приказал Кристиан.

Я сел. Или, вернее, рухнул на стул. Силы меня оставили. Не знаю, как долго просидел я таким образом. Кристиан ждал.

— Олл райт, — наконец произнес я. — Говори…

Мгновение брат разглядывал меня.

— Больному сахарным диабетом нужен инсулин, — наконец сказал он.

— Знаю.

— В определенных дозах.

— Понятно.

— Превышение дозы смертельно, — сказал Кристиан. — Смерть бывает именно такой, как ты описал, и, если инъекция сделана внутримышечно, смерть наступает спустя некоторое время после укола. При внутривенной инъекции смерть наступила бы мгновенно.

Я шарил в карманах в поисках сигареты. Нашел и попытался закурить. Кристиан отобрал у меня спички.

— Я человек миролюбивый, — начал я. — Классный руководитель 5-го «английского» класса в школе Брискебю. Я…

— Знаю, — сказал Кристиан, поднося спичку к моей сигарете. — Давай покурим.

Мы помолчали.

Я несколько раз затянулся сигаретой. Перед глазами у меня все плыло. Но какое это теперь имело значение!

— Немедленно звони в полицию, — сказал я. — Вызови Карла Юргена. — И вдруг меня осенило. — А вскрытие… — сказал я. — Ну конечно же… Патологоанатомы наверняка уже все знают. Может, они уже сами звонили в полицию.

Кристиан посмотрел на меня.

— Я говорил с прозекторской еще до твоего прихода. Вскрытие завершено. Ничего криминального не обнаружено. Дежурный врач подписал протокол вскрытия: смерть наступила от паралича сердца.

Я уставился на Кристиана.

— Может, дежурный патологоанатом не способен устано…

— Нет, это хороший специалист. Но видишь ли, инсулин обладает специфическим свойством. Его нельзя обнаружить. Ни один прозектор в мире — при уровне современных знаний — не обнаружит в организме умершего следов инсулина. — Кристиан помолчал. — Если Эрику ввели смертельную дозу инсулина, этого никогда нельзя будет доказать.

Скорость, с какой я пролетел расстояние между уллеволской больницей и Виктория-Террасе, намного превышала дозволенную.

На перекрестке Майорстювайен я поехал на желтый свет, смутно отметив, что едущие мне наперерез машины сигналили и тормозили. Я помчался вниз по Майорстювайен мимо старинного дома Амальдуса Нильсена[9], где в школьные годы мы со Свеном бродили по опавшим листьям каштана.

Я пытался сообразить, который сегодня день. Но мне не удавалось собраться с мыслями.

Две недели, сказала Карен.

Сидя на диване, она обвила меня руками за шею и попросила ничего не говорить Карлу Юргену Халлу. Не говорить о том, что гнусный П. М. Хорге, «Советы и информация», вымогает у нее деньги. Ей требовалось две недели, чтобы избавиться от него.

А я, идиот, пообещал ей это. Я, круглый идиот, сдержал свое слово.

Но теперь Карл Юрген узнает все. Чтобы нарушить данное слово, мне нет нужды пить для поддержания духа, хотя я всегда кичился тем, что свое слово держу. Теперь это не имеет никакого значения, ничто теперь не имеет значения. Мной владело единственное безумное желание — наверстать упущенное время. Мне казалось, что какая-то лавина увлекает меня за собой и я должен остановить обвал, пока мы все не рухнули в бездну. И в самой глубине сознания сквозь ярость, горе, отчаяние пробивался тонкий голосок.

Он настойчиво спрашивал: «Почему?… Почему?… Почему?…»

Будто мчишься по железной дороге, отсчитывая каждую шпалу: «Почему?… Почему?… Почему?…»

Карл Юрген обязан это узнать. В этом состоит его работа. Но пока что он справляется с ней из рук вон плохо. Что он себе воображает? Что воображает себе вся эта компания, засевшая в управлении на Виктория-Террасе? Только и умеют, что прилеплять красные штрафные квитанции на машины, припаркованные не там, где положено. «Но почему? — стучало в моем мозгу. — Почему?… Почему?… Почему?…»

Мне было как-то даже легче оттого, что я мог излить свою ярость на уголовную полицию города Осло. Словно я снова стал мальчишкой и, грохнувшись с трамплина, кляну на чем свет стоит лыжные крепления.

Я поставил машину у самого входа. Как раз под знаком «стоянка запрещена».

— Катись к черту! — сказал я табличке с запретительным знаком.

Проходившая мимо дама испуганно шарахнулась.

— Я не вам, — объяснил я даме. — Я этой штуке. Я сказал ей: «Катись к черту!»

— Да-да, — пробормотала дама. — Конечно… Понимаю…

На ней была лиловая шляпа. Хенрик Серенсен[10] сказал, что лиловый цвет непристоен. К тому же взгляд у нее был скользкий, как у змеи.

«Я понимаю… Конечно…»

Я ее ненавидел.

Если бы вахтер в окошечке нижнего этажа попытался меня остановить, я бы учинил драку. Но он меня знал.

— Сейчас спрошу, на месте ли инспектор, — сказал он. И стал набирать номер на диске внутреннего телефона.

Пальцы у него были толстые и плохо гнулись. Поудобнее устроившись на стуле, он старательно набирал цифры. Его я ненавидел тоже.

— Инспектор занят. Не могли бы вы немного подождать?…

— Нет! — рявкнул я.

— Доцент Бакке говорит, что нет… — невозмутимо сообщил он.

Ответа Карла Юргена я не услышал.

— Можете подняться, — сказал вахтер и положил трубку.

Но, очутившись перед Карлом Юргеном, я не знал, с чего начать.

— Карл Юрген, я сам не знаю…

— Сядь, — сказал он.

Закон и Медицина пользовались в разговорах со мной одними и теми же словами.

«Сядь», «подумай хорошенько».

Я сел.

— Я уже подумал, — сказал я. По крайней мере, этой фразой я его опередил. Я был зол на всех, я ненавидел всех и вся.

Карл Юрген молчал. Он был слегка удивлен. Холодные серые глаза с минуту глядели поверх моей головы, потом их взгляд устремился куда-то в сторону. Но Карл Юрген не произносил ни слова.

Он, очевидно, решил, что у меня истерический припадок, и, в общем, у него были основания так подумать. Но сам-то я не видел себя, сидящего в этот злосчастный день в управлении полиции на Виктория-Террасе. И меня страшно злило, что Карл Юрген считает себя вправе зачислять меня в истерики. Он ведь не имеет представления о том, что я пережил. Он вообще ни о чем не имеет представления. Сидит себе и смотрит умным, холодным и самоуверенным взглядом. Но я сейчас разрушу эту самоуверенность. Сейчас, сию минуту от твоей самоуверенности и твоего самообладания не останется и следа, злорадно думал я.

— Вчера вечером убили Эрика, — сказал я. Сказал медленно, с расстановкой и, кажется, даже улыбнулся.

В лице Карла Юргена не дрогнул ни один мускул.

Инспектор сидел и спокойно смотрел на меня.

— Эрик мертв?

Я рассмеялся.

— Мертв? — переспросил я. — Ты когда-нибудь слышал, чтобы убитый был жив? Такое не удавалось даже Агате Кристи.

И я рассмеялся еще громче. Но я был не так глуп, чтобы не понимать, что это за смех.

— Истерическая реакция, — пояснил я. — Очень жаль, но ты, конечно, понимаешь…

— Я только что вернулся в управление, — сказал Карл Юрген. — Со вчерашнего дня я был в Тенсберге. Ты что, пытался мне дозвониться?

— Я звонил тебе вчера поздно вечером.

Задребезжал телефон. Карл Юрген снял трубку и мгновение слушал.

— Пусть сразу же поднимется сюда.

— У тебя что, нет времени поговорить со мной? — спросил я.

— Это Кристиан, — коротко ответил Карл Юрген.

Вот как! Значит, старший брат поехал за мной следом. Врач поехал следом за мной. Ну что ж, очевидно, я вел себя так, что он счел это необходимым. А вот и он…

— Ты пулей вылетел из моего кабинета и не слышал, что я тебе говорил. Но я был уверен, что ты поедешь сюда. Вот и приехал следом. Добрый день, Карл Юрген.

Карл Юрген кивнул и пододвинул Кристиану стул.

— Вы, наверно, еще не успели ничего обсудить, — сказал Кристиан. — Я приехал так быстро, как только смог.

— Ты приехал, конечно, не ради Эрика, — заявил я. Злость все еще бушевала во мне.

— Мертвому помочь нельзя, — сказал Кристиан.

— О! Какая оригинальная мысль! Особенно в устах доктора медицины…

Карл Юрген и Кристиан внимательно смотрели на меня. Каждый из них поставил свой диагноз, но результаты совпадали. На мгновение в комнате воцарилась полная тишина.

— Ладно, — произнес я. — Извините меня. Я уже сказал Карлу Юргену, что у меня истерика, а теперь скажу и тебе, что сам это понимаю. Но думаю, что любой, и даже вы оба, привычные к темным сторонам жизни, были бы потрясены, если бы ваших ближайших друзей одного за другим убили, можно сказать, почти у вас на руках.

Они обменялись взглядом.

— Мы это понимаем, — сказал Карл Юрген. — И даже очень хорошо. Ты не первый, у кого мы наблюдали такую реакцию. Удивительно другое — что ты отдаешь себе в этом отчет. А теперь давай перейдем к делу.

— Ладно, спасибо, перейдем к делу, — пристыженно сказал я.

— Начни с самого начала, — попросил Карл Юрген.

И я снова рассказал все что мог.

Как Эрик позвонил мне и пригласил на обед. О темном костюме, который надо было надеть, несмотря на жару. О том, как прошел обед. О том, что было в посольстве, о машине «скорой помощи» и о дежурном враче.

Карл Юрген сидел и слушал. Когда я кончил, он заставил меня повторить все сначала. И вот тут-то пошли в ход его излюбленные фразы. «Подумай хорошенько…» «Ты что-нибудь заметил?» «Представь, что кто-то разыгрывал роль. Подумай хорошенько». «Что уловил твой учительский взгляд? Подумай хорошенько».

Кристиан выкурил несколько сигарет. В разговор он не вмешивался.

Покончив с описанием того, что произошло накануне, я изложил то, что полчаса назад сказал Кристиан. Брат ни разу меня не перебил, значит, изложение было точным.

— Но это еще не все, — продолжал я. — Я должен поступить так, как не поступал ни разу в жизни и, надеюсь, никогда больше не буду вынужден поступить. Я должен пересказать тебе мой разговор с Карен, хотя обещал ей до поры до времени молчать.

Ни один из них не произнес ни слова. Они как бы давали мне возможность передумать. Но я не передумал.

— П. М. Хорге вымогает у Карен деньги, — сказал я. Я говорил холодным, отчужденным и безличным тоном. Так я, по крайней мере, надеюсь.

Взгляд светлых, похожих на рентгеновские лучи глаз Карла Юргена был все так же невозмутим.

— Я знаю это, — сказал он.

— Знаешь?

В дверь постучали — вошел полицейский сержант. Он положил на стол перед Карлом Юргеном какие-то бумаги и удалился.

— Да, знаю. Я не могу посвящать тебя в методы нашей работы. Но зато могу тебе сообщить, что доказать это совершенно невозможно. Он, разумеется, будет все отрицать. Да и она, если я заговорю с ней об этом, тоже не признается.

Я помолчал, подумал.

— Это все? — спросил Карл Юрген.

Мне стало не по себе, мать недаром сравнила его глаза с лучами рентгена.

— Да. Я, собственно…

Я решил сделать все, чтобы остановить обвал. Чего бы мне это ни стоило.

— Фрекен Линд думает, что видела кого-то на краю песчаного карьера в тот вечер, когда застрелили Свена, — сказал я. Я все-таки не смог заставить себя сказать, кого она видела. Пусть Карл Юрген выясняет сам, я ведь и так ему столько открыл.

— Фрекен Линд мне уже рассказала.

— Рассказала?… Рассказала, кого она видела?… Кого, ей кажется, она видела?

Я не верил своим ушам. Лиза заставила себя рассказать это Карлу Юргену!

— Почему тебя это коробит? — спросил Карл Юрген. — Фрекен Линд поступила совершенно правильно. Ей было очень неприятно явиться ко мне с таким признанием, что она всячески подчеркивала. Но она сочла это своим долгом. И, смею тебя уверить, полиции было бы гораздо легче работать, если бы все вели себя так же ответственно, как фрекен Линд.

— Понятно… Понятно… — промямлил я.

Наверно, Карл Юрген был прав.

Карл Юрген обернулся к Кристиану.

— Мартин считает, что Эрика убили. Но можно ли считать это фактом? Исключена ли возможность того, что он действительно умер от паралича сердца?

— Не исключена, — сказал Кристиан.

Мне это не приходило в голову.

— Ты прав, Карл Юрген, — сказал я. — Конечно, может быть, он умер естественной смертью. И все таки очень уж странно, что он умер при таких драматических обстоятельствах, и как раз сейчас.

В самый разгар наших тщетных усилий распутать то, другое, дело Эрик вдруг возьми и умри естественной смертью. Не верю я в это. Я чувствую, что это не так.

— Но если он убит чрезмерной дозой инсулина, стало быть, кто-то сделал ему укол?

— Ты же сам допрашивал меня о том, как мы все вели себя вчера днем, кто выходил из комнаты, кто входил и где кто находился, — сказал я. — Любой из нас мог сделать укол Эрику.

— Разве он не сам себя колол? — спросил Кристиан.

— Нет, — сказал я. — Как ни странно, Эрик безумно боялся тоненькой иголки. Впрочем, кажется, уколов боятся многие мужчины.

— Верно, — подтвердил Кристиан.

— Поэтому, если кто-то был рядом, он всегда просил ему помочь. Я сам много раз делал ему укол.

— Наверно, чаще всего ему помогала жена?

Об этом я не подумал.

— Да, — сказал я. — Чаще всего она. Но Эрик был в этом отношении очень неосторожен. Он мог попросить об этом всякого, кто подвернулся под руку.

— Так что с таким же успехом он мог обратиться к Лизе или к Пребену Рингстаду?

— Нет, — сказал я, подумав, — невозможно представить, чтобы он попросил Пребена. Но невозможно только по одной причине: Эрик не любил Пребена.

А то он и его попросил бы.

— А ты ему в этот раз укола не делал? — спросил Карл Юрген.

Я не верил своим ушам.

— Я? Не думаешь же ты, что я…

— Я обязан спросить, — заявил Карл Юрген.

— Да, конечно, — сказал я. — Ты обязан спросить.

Небо за окном заволокло облаками. Погожие сентябрьские деньки кончились. Кончились праздники. Воздух был пропитан серым предчувствием осени.

— Думаю, нам придется призвать на помощь время и поразмыслить, — сказал Карл Юрген. — Потому что, если Эрика и впрямь убили, как утверждаешь ты, и доказать это, как утверждает Кристиан, невозможно, не в наших силах что-нибудь предпринять. Если Эрику ввели смертельную дозу инсулина, стало быть, убийца принял меры, чтобы смерть выглядела как естественная смерть. Если преступник заподозрит, что у нас на этот счет есть сомнения, мы рискуем его спугнуть.

— А что если, спугнув, мы заставим его признаться? — предположил я.

— Скорее всего, спугнув, мы толкнем его на кое-что другое, — сказал Карл Юрген.

Мы помолчали.

— Пока что у нас нет никакого следа, — сказал Карл Юрген. — В деле об убийстве Свена нам не на что опереться.

Конечно, теперь уже каждая газета знает все подробности, но не грех повторить их еще раз. Итак, сумку с клюшками, принадлежавшую Свену, мы не нашли, правда, нашли мяч, за которым он спустился в карьер. Револьвер не обнаружен. Следы на сухом песке исследовать практически невозможно. Приходится признать, что убийце неслыханно повезло. Что до убийства Эрика, то это всего лишь гипотеза и, как утверждает Кристиан, доказать ее невозможно. Думаю, надо призвать на помощь время и надеяться… Да, надеяться…

— …Что выманим кого-то из его логова? — спросил Кристиан.

— Да, — подтвердил Карл Юрген. — Знать бы только, как это сделать. Но мы все время думаем над этим, это наша постоянная цель.

И как раз в эту самую минуту я вспомнил вдруг одну фразу. И в подсознании медленно начала складываться цепочка умозаключений.