1

Нью-Йорк изменился со времени моего последнего приезда, а если говорить точнее: он сгорел. Великий пожар в сентябре семьдесят шестого начался в таверне Бойцовый Петух и уничтожил более пятисот домов, превратив около четверти города в безлюдное пепелище. В итоге англичане объявили город на военном положении. Дома горожан были реквизированы и переданы офицерам Британской армии; церкви превращены в тюрьмы, казармы и лазареты; и от этого казалось, будто сама душа города стала серой и тусклой. Нынче не что иное, как флаг Соединенного Королевства уныло свешивался с флагштоков на верхушках домов из оранжевого кирпича, и там, где прежде в городе царили деловитость и радостная суматоха — под его навесами, в галереях и под окнами домов — теперь были только грязь да рваная ветошь да копоть. Жизнь продолжалась, но горожане ходили, опустив носы в землю. Вид у них был понурый, движения заторможенные.

В такой обстановке разыскать Бенджамина оказалось нетрудно. Он был на старой пивоварне, на набережной.

— Надо бы управиться до рассвета, — предложил я несколько сгоряча.

— Ладно, — сказал Коннор. — Чем раньше припасы будут возвращены, тем лучше.

— Конечно. Не могу же я мешать твоей утопии. Иди за мной.

Мы пробежали по крышам и через несколько минут любовались видом Нью-Йорка, уходившего почти к горизонту — точно израненным воином в момент его боевой славы.

— Скажи мне вот что, — нарушил молчание Коннор. — Ты ведь мог убить меня при первой встрече — что тебя остановило?

Я бы мог позволить, чтобы тебя повесили, подумал я. Мог позволить Томасу убить тебя в тюрьме Брайдуэлл. Что меня тогда остановило? В чем причина? В том, что я стар? Сентиментален? Или просто тоскую по той жизни, которой у меня никогда не было?

Но все эти мысли я оставил при себе, и после краткого молчания отделался отговоркой:

— Любопытство. Еще вопросы есть?

— Что все-таки нужно тамплиерам?

— Порядок, — сказал я. — Цель. Путь к ней. Больше ничего. Это только твои приятели всё тщатся помешать нам болтовней о свободе. Когда-то ассасины ставили более разумную цель — мир.

— Свобода — это и есть мир, — убежденно сказал он.

— Нет. Свобода — это дверь в хаос. Ты только посмотри, что за революцию устроили твои дружки. Я стоял перед Континентальным конгрессом. Слушал, как они орут и топают. Всё во имя свободы. Но это лишь шум.

— Поэтому ты на стороне Ли?

— Он понимает, что нужно будущей нации куда лучше, чем олухи, которые уверяют, что представляют ее.

— А по-моему, ты просто завидуешь[22], — сказал он. — Люди сделали свой выбор и выбрали Вашингтона.

Ну вот опять. Я почти завидовал ему — его взгляду на мир: ясному и определенному. В его мире, казалось, нет места сомнениям. Если в конце концов он все-таки узнает о Вашингтоне всю правду (а если мой план удастся, это произойдет и скоро), его мир — и не только мир, но и чистый взгляд на мир — разлетится на куски. А вот тогда я бы ему не позавидовал.

— Люди ничего не выбирали, — вздохнул я. — Выбор сделала кучка привилегированных трусов, желавших только разбогатеть. Они собрались и приняли решение, которое их устроило. Они расписали его красивыми фразами, но правдой от этого оно не стало. Разница, Коннор — единственная разница между мной и теми, кому ты помогаешь — в том, что я не выдумываю страданий.

Он смотрел на меня. Не так давно я говорил себе самому, что мои слова на него не подействуют, и все-таки я попытался. Но, кажется, я был неправ — кажется, мои слова действовали.

2

Возле пивоварни выяснилось, что Коннору нужна маскировка — его ассасинский балахон несколько бросался в глаза. Он раздобыл чужой наряд, снова блеснув своими навыками, но и на этот раз я был скуп на похвалы. Так что вскоре мы снова стояли у ворот пивоварни, и над нами высились ее стены красного кирпича, и ее темные окна смотрели на нас неумолимо. За воротами виднелись бочки и телеги и еще охранники, шнырявшие туда-сюда. Бенджамин заменил большую часть тамплиеров собственной наемной гвардией; история повторяется, подумал я, вспомнив Брэддока. Я лишь надеялся, что Бенджамин не окажется таким же заговоренным от убийства, как Брэддок. Хотя это маловероятно. Я как-то не слишком верил в крупный калибр моего нынешнего противника.

Я вообще мало во что верил последнее время.

— Стоять! — из тени вышел охранник, разгоняя туман, курившийся на уровне наших лодыжек.

— Это частная собственность. Какое у вас тут дело?

Я слегка сдвинул шляпу, чтобы открыть свое лицо.

— Отец Понимания направляет нас, — сказал я, и вроде бы, его это устроило, хотя на Коннора он смотрел все еще с подозрением.

— Тебя я узнал, — сказал он, — а дикаря не знаю.

— Это мой сын, — сказал я и. с удивлением услышал нежность в собственном голосе.

И охранник, внимательней вглядевшись в Коннора, чуть насмешливо бросил мне:

— Вкусил лесных даров, я смотрю?

Я оставил его в живых. Пока. И просто улыбнулся в ответ.

— Ладно, проходите, — сказал он, и мы шагнули в арочные ворота на территорию пивоварни Смит и К°.

Мы быстро нырнули в один из отсеков с рядом дверей, ведших на склады и в конторские помещения. Я занялся замком ближайшей двери, а Коннор стоял на карауле и говорил.

— Тебе, должно быть, странно узнать о моем существовании, — сказал он.

— Мне тоже интересно, что говорила обо мне твоя мать, — ответил я, возясь с отмычкой. — Я часто думал, как могла бы сложиться наша жизнь, если бы я остался с ней. И совершенно безотчетно я спросил:

— Как она, кстати?

— Мертва, — сказал он. — Убита.

Благодаря Вашингтону, подумал я, но вслух сказал только:

— Мне очень жаль слышать это.

— Тебе жаль? Это сделали твои люди.

Я уже открыл дверь, но не шагнул в нее, а снова закрыл и развернулся к Коннору:

— Что?

— Я был совсем мальчишкой. Они пришли и искали старейшин. Даже тогда я знал, что они опасны, поэтому ничего не сказал. За это Чарльз Ли избил меня до потери сознания.

Выходит, я был прав. Чарльз действительно в прямом и переносном смысле оставил на Конноре отпечаток кольца тамплиеров.

Он продолжал, и мне несложно было изобразить на своем лице ужас, хотя, в общем-то, я уже все знал:

— Когда я очнулся, деревня пылала. Твоих людей и след простыл, а мать спасти было уже нельзя.

Вот — вот возможность открыть ему правду.

— Не может быть, — сказал я. — Я не давал такого приказа. Наоборот, я велел прекратить поиски хранилища предтеч. Перед нами стояли дела поважнее.

Коннор посмотрел на меня с колебанием, но лишь пожал плечами.

— Это уже неважно. Столько лет прошло.

Ну уж нет, это было, было важно.

— Да ты же все это время жил в убеждении, что это я — твой родной отец — виновен в этом злодеянии. Но я-то к нему не причастен.

— Может быть, ты и прав. А может быть нет. Как мне понять?

3

Мы неслышно проникли на склад, где за стеллажами бочек, казалось, совершенно теряются остатки света, и увидели стоявшего к нам спиной человека, и в полной тишине лишь поскрипывало перо, которым он что-то царапал в конторской книге. Конечно, я узнал его и вздохнул поглубже, прежде чем его окликнуть.

— Бенджамин Черч, — объявил я, — Орден тамплиеров обвиняет тебя в предательстве и измене нашим принципам ради личной выгоды. За твое преступление я приговариваю тебя к смерти.

Бенджамин обернулся. Только это был не Бенджамин. Это был двойник, и он заорал:

— Пора, пора! — и на этот крик из засады набежала охрана с пистолетами и клинками наготове.

— Ты опоздал, — кричал двойник. — Черч с грузом уже далеко. И боюсь, ты будешь не в состоянии преследовать его.

Мы стояли, окруженные охраной, и благодарили бога за Ахиллеса и его уроки, потому что оба мы решили одно и то же. Мы решили: при столкновении с превосходящим по силе противником надо вырвать у него инициативу. Мы решили: лучшая защита — это нападение.

Так мы и сделали. Мы атаковали. Обменявшись коротким взглядом, мы выпустили спрятанные клинки и, прыгнув, вонзили их в ближайших охранников, чьи вопли гулко ударились в кирпичные стены склада. Ударом ноги я опрокинул одного из стрелков, и его голова разбилась об ящик, а я сел ему на грудь и вогнал спрятанный клинок ему в мозг.

Я обернулся и увидел, как Коннор, пригнувшись, вертится волчком, и его клинок кромсает всех подряд: два несчастных охранника рухнули наземь, хватаясь за распоротые животы. Выстрелил мушкет, воздух заныл — рядом со мной пролетела пуля, но стрелок тут же поплатился за это жизнью — я убил его. На меня насели двое охранников, исступленно махавшие клинками, и я возблагодарил нашу счастливую звезду за то, что Бенджамин обзавелся наемниками взамен тамплиеров — тамплиеры бы так легко не сдались.

В общем, бой вышел кратким и жестоким, и скоро остался только двойник, и Коннор навалился на него, трясущегося от страха на кирпичном полу, скользком от крови.

Я прикончил умирающего охранника и шагнул поближе к Коннору.

— Где Черч? — спрашивал он.

— Я скажу все, — всхлипывал двойник, — все, что тебе нужно. Только обещай, что не убьешь меня.

Коннор глянул на меня (и уговор то ли был, то ли не было) и помог ему встать.

Пугливо бегая взглядом от меня к Коннору, двойник выговорил:

— Он вчера уехал на Мартинику. На торговом шлюпе под названием «Приветствие». Загруженном половиной того, что он украл у патриотов. Это все, что я знаю. Клянусь.

Я вогнал ему клинок в хребет, и он в полном изумлении уставился на окровавленное стальное жало, торчащее у него из груди.

— Ты же обещал. — сказал он.

— И он сдержал слово, — хмуро ответил я и посмотрел на Коннора, почти вызывая его на возражение.

— Идем, — добавил я, и тут трое стрелков выбежали на балкон у нас над головой, грохоча сапогами по деревянному настилу. Они прицелились и выстрелили. Но не в нас, а в бочки неподалеку, в которых, как я слишком поздно сообразил, был порох.

Я только успел повалить Коннора за бочонки с пивом, как рванула первая пороховая бочка, а следом и остальные — они рвались с таким оглушительным громом, что казалось, воздух исчез и время остановилось; с таким грохотом, что когда я открыл глаза и отнял от ушей руки, я почти удивился, что вокруг нас по-прежнему возвышается склад. Все, кто были внутри, или кинулись на пол или были сброшены туда взрывом. Но охранники пришли в себя, дотянулись до мушкетов, и все еще оглушенные, орали друг на друга и пытались сквозь пыль прицелиться в нас. Языки пламени взметнулись над бочками; ящики вспыхнули. Неподалеку один из охранников бегал кругами — одежда и волосы у него пылали, он дико орал, потому что лицо у него просто растаяло, съеденное огнем, а потом он опустился на колени и умер, повалившись ничком на каменный пол. Ненасытный огонь забрался внутрь ящиков, и обрел новую силу. Адское пламя билось вокруг нас.

Возле нас вжикали пули; по пути к лестнице, ведущей на леса, мы уложили двух фехтовальщиков, потом пробились через отряд из четырех стрелков. Огонь ширился быстро — теперь уже и охрана кинулась удирать — и мы взбежали повыше, потом стали карабкаться и наконец взобрались под самую крышу пивоварни.

Мы оторвались от противников, но не от огня. Через окно мы увидели внизу воду, и мой взгляд заметался в поисках выхода. Коннор сгреб меня в охапку, сунул в окно, и вместе с осколками выбитого стекла мы оба упали в воду, прежде чем я успел хотя бы возразить.