1
Мы собирались в «Зеленом Драконе», под низкими темными балками задней комнаты, которую мы уже окрестили «нашей» и которая словно растягивалась, чтобы принять всех, кто втискивался под ее пыльные карнизы: Томаса, который предпочитал развалиться полулежа, если только его не поднимала кружка эля или его не тормошил кто-то из нас; Уильяма, который нахмурившись работал с картами и таблицами, разложенными на столе, и изредка перебирался к конторке или горько вздыхал, отмахиваясь от Томаса, если тот слишком наклонял свою кружку с элем над бумагами; Чарльза, моего незаменимого помощника, который в комнате всегда держался подле меня и чья преданность иногда давила, как бремя, а иногда придавала мне сил; и еще, конечно, доктора Черча, который последние несколько дней залечивал раны в постели, без особой охоты предоставленной ему Корнелием. Мы оставили Бенджамина в покое; он сам возился со своими ранами, и когда, наконец, поднялся, то заверил нас, что от ран на лице не останется и следа.
Я поговорил с ним два дня назад, когда помешал ему перевязывать самую тяжелую из ран, которая и на вид выглядела ужасно: место, с которого Резчик содрал кусок кожи.
— Позвольте вопрос, — сказал я, потому что не вполне еще разобрался в этом человеке. — Почему врачевание?
Он мрачно усмехнулся:
— Вы хотите знать, почему я забочусь о моих ближних, не так ли? И не занимаюсь ли я этим, чтобы достичь высшего блага?
— А разве нет?
— Может быть. Но мною двигало не это. Нет. все гораздо проще: мне нравятся деньги.
— Есть другие пути к успеху, — сказал я.
— Да. Но существует ли товар, более ходовой, чем жизнь? Ничего нет дороже, и ничего нет желаннее. И никакая цена не остановит никого из людей, потому что они страшатся внезапной и неотвратимой смерти.
Я поморщился.
— Ваши слова ужасны, Бенджамин.
— Но справедливы.
Сбитый с толку, я спросил:
— Вы ведь давали клятву помогать людям?
— В моей клятве не говорится о цене. Просто я требую компенсации, справедливой компенсации, за мои услуги.
— А если у человека нет средств?
— Тогда пусть ему помогают другие. Разве пекарь дает хлеб нищему задаром? А портной предлагает платье женщине, которая не в состоянии заплатить за него? Нет. Почему же я должен?
— Вы сами сказали, почему, — заметил я. — Нет ничего дороже жизни.
— Верно. Тем больше оснований, чтобы каждый позаботился о средствах, чтобы сохранить ее.
Я искоса глянул на него. Он был молод — моложе меня. И я попытался вспомнить, был ли я когда-нибудь таким, как он.
Потом мои мысли вернулись к более насущным заботам. Сайлас непременно станет мстить за то, что произошло на складе, мы все это понимали; его ответный удар был лишь вопросом времени. Мы собирались в «Зеленом Драконе», пожалуй, самом приметном месте в городе, поэтому если он захочет поквитаться, найти нас будет нетрудно. Но у меня много опытных фехтовальщиков, и ему придется над этим поразмыслить, так что мне нет нужды пускаться в бега или уходить в подполье.
Уильям рассказал Бенджамину, что мы планируем — напасть на работорговца, чтобы снискать благосклонность могавков — и Бенджамен весь подался вперед.
— Джонсон уведомил меня, что вы затеваете, — сказал он. — Как бывает в таких случаях, человек, у которого я был в плену, и есть тот, кого вы ищете. Его зовут Сайлас Тэтчер.
Мысленно я чертыхнулся, почему мне раньше это в голову не пришло. Конечно же. Не только меня, но и Чарльза словно подбросило.
— Этот неженка — работорговец? — недоверчиво спросил он.
— Пусть его слащавая речь не вводит вас в заблуждение, — сказал Бенджамин, кивая. — Я никогда не встречал существа более злобного и порочного.
— Что вам известно о его делах? — спросил я.
— У него под началом по меньшей мере сотня человек, и больше половины из них — красные мундиры.
— И все это ради нескольких рабов?
В ответ Бенджамин рассмеялся.
— Вряд ли. Он командует Королевским отрядом, который охраняет Форт Саутгейт.
Я был озадачен.
— Но если у Британии есть возможность оттеснить французов, ей надо искать союза с туземцами, а не порабощать их.
— Сайлас заботится только о своем кошельке, — откликнулся из-за своей конторки Уильям. — Ему безразлично то, что его действия вредят Короне. Пока его товар востребован, он будет его добывать.
— Тогда у нас есть все основания остановить его, — мрачно сказал я.
— Я общаюсь с местным населением каждый день, пытаясь убедить их, что мы именно те, кому они могут доверять, — добавил Уильям, — что французы просто используют их, как орудие, которое они бросят, как только одержат верх.
— На фоне действий Сайласа ваши слова ничего не стоят, — вздохнул я.
— Я пытался объяснить, что у нас нет с ним ничего общего, — Уильям печально посмотрел на меня. — Но на нем красный мундир. Он командует фортом. Поэтому для местных я либо врун, либо сумасшедший. а скорее всего, и то и другое вместе.
— Не отчаивайтесь, брат, — подбодрил я его. — Если мы принесем им его голову, они поймут, что ваши слова были правдой. Для начала нам надо найти способ пробраться в форт. Я обдумаю это. И еще надо познакомиться с последним новичком.
Тут оживился Чарльз.
— Это Джон Питкерн. Я провожу вас к нему.
Мы очутились на окраине города в военном лагере, где красные мундиры тщательно проверяли всех, кто приходит и уходит. Это были солдаты Брэддока, и я удивился, что не встретил никого из тех, с кем когда-то сражался плечом к плечу.
Но я понял, почему; обращение было жестоким, солдаты были наемниками, из бывших осужденных, из беглых, а такие недолго засиживаются на одном месте. Навстречу нам шагнул солдат, небритый и жалкий, несмотря на свой красный мундир.
— Изложите ваше дело, — сказал он, бегло глянув на нас с явным неудовольствием.
Я только собрался ответить, но тут Чарльз выступил вперед и сказал, показав на меня:
— Новобранец.
Часовой отошел в сторону.
— Еще одно полешко для костра? — ухмыльнулся он. — Проходите.
Мы прошли в лагерь.
— Как это вам удалось? — спросил я Чарльза.
— А вы забыли, сэр? Я ведь подчиняюсь генералу Брэддоку, если только не служу вам.
Мимо прогромыхала повозка, выезжавшая из лагеря, которой правил солдат в широкополой шляпе, и мы посторонились, чтобы пропустить гурьбу прачек, перешедших нам дорогу. Повсюду виднелись палатки, а над ними, как одеяло, стлался дым костров, разложенных вокруг лагеря и поддерживаемых солдатами и детьми, лагерной обслугой, чьей заботой было варить кофе и готовить еду для своих верховных повелителей. На веревках перед палатками висело выстиранное белье; вольнонаемные под присмотром конных офицеров грузили на деревянные повозки ящики с припасами. Мы видели группу солдат, которые вытаскивали из грязи застрявшую пушку, и других солдат, которые укладывали штабелями ящики, а на центральном плацу под не слишком отчетливые крики офицера маршировали два или три десятка красных мундиров. Осмотревшись, я поразился тому, насколько лагерь, без сомнений, являл собой работу Брэддока, каким я его помнил: деловитость и упорядоченность, муравьиное хозяйство, тигель дисциплины. Любой посетитель испытал бы доверие к Британской армии и к ее командирам, но если бы вы вгляделись глубже или если бы издавна знали Брэддока, то ощутили бы негодование, источаемое всей округой: солдатам было от чего возмутиться в этой деловитости. Они работали не из чувства гордости за свои мундиры, а под гнетом жестокости.
Рассуждая о которой. Мы подошли к одной из палаток и у самого ее полога я услышал, с мурашками по телу и ужасно неприятным ощущением в животе, что голос, кричавший что-то, принадлежит Брэддоку.
Когда мы с ним виделись в последний раз? Несколько лет назад, когда я уезжал из Колдстрим, и никогда еще я так не радовался расставанию с людьми, как в тот день, когда расстался с Брэддоком. Я бы нарушил узы товарищества и добился бы, чтобы он ответил за свои преступления, свидетелем которых я стал, пока служил там, — преступлений жестоких и бесчеловечных. Но я не учел тех связей, что пронизывают Орден; не учел непоколебимую веру в Брэддока со стороны Реджинальда; и в конце концов мне пришлось примириться с тем, что Брэддок ни за что не ответит. Мне было неприятно. Но пришлось согласиться. И просто держаться от него подальше.
Но теперь мне не избежать его.
Мы застали его в палатке, в самом разгаре нравоучения, которое он читал человеку примерно моего возраста, одетого в штатское платье, но по виду, без сомнений, военного. Это был Джон Питкерн. Он стоял и принимал на себя полной мерой всю ярость Брэддока — ярость, так хорошо мне знакомую — а Брэддок орал: — вы собирались доложить о себе? Или вы думали, что мои солдаты не заметят вашего приезда?
Он мне сразу понравился. Понравилось, что он держится, не опуская глаз, понравился его медлительный и спокойный шотландский говор, в котором, когда он зазвучал, не было ни капли страха перед Брэддоком:
— Сэр, если вы позволите, я объясню.
Время, однако, не пощадило Брэддока. Лицо его было краснее прежнего, волосы поредели. И когда он заговорил, лицо его покраснело еще сильнее:
— О-о, непременно. Очень бы хотелось послушать.
— Я не дезертировал, сэр. Я здесь по приказу командующего Амхерста.
Но Брэддок был не в том расположении духа, чтобы его устрашило имя командующего Джеффри Амхерста, и, коли уж на то пошло, он разозлился.
— Покажите мне письмо с его печатью, может быть, это спасет вас от виселицы, — прорычал он.
— У меня его нет, — ответил Питкерн, переглотнув — единственный признак его волнения, быть может, оттого, что он представил петлю у себя на шее. — У меня такая работа, сэр. что.
Брэддок на шаг отступил и со скучающим видом, вероятно, подумывал отдать приказ о казни Питкерна, но тут на сцену вышел я.
— Такие вещи не доверяют бумаге, — сказал я.
Брэддок обернулся и, слегка вздрогнув, посмотрел на меня — он только сейчас заметил нас с Чарльзом и отнесся к нам с раздражением. К Чарльзу с небольшим. А ко мне. Скажем так: неприязнь была обоюдной.
— Хэйтем, — только и смог выговорить он, и мое имя прозвучало у него как брань.
— Генерал Брэддок, — ответил я и тоже не скрыл моего отвращения к его новому званию.
Он перевел взгляд с меня на Питкерна и, наверное, в конце концов связал нас воедино.
— Думаю, удивляться не приходится. Волки часто бегают стаей.
— Мастер Питкерн отлучится на несколько недель, — сказал я, — и вернется к своим обязанностям, как только наша работа будет завершена.
Брэддок покачал головой. Я с трудом сдержал улыбку, но внутренне я ликовал. Он был взбешен, не только потому, что авторитет его пострадал, но еще и потому, что, и это было хуже всего, пострадал он из-за меня.
— Работа ваша, несомненно, дьявольские козни, — сказал он. — Достаточно того, что мое начальство приказало отдать тебе Чарльза. Но об этом предателе начальство ничего не говорило. Ты его не получишь.
Я вздохнул:
— Эдвард.
Но Брэддок подозвал солдат:
— Мы закончили. Проводите этих джентльменов.
— Это совсем не то, чего я ждал, — вздохнул Чарльз.
Мы снова оказались за городом: позади лагерь, впереди — Бостон, убегающий к морю на горизонте, где в гавани виднелись мачты и паруса кораблей. У колодца в тени вишен мы остановились, прислонились к стене, чтобы не привлекать к себе внимания, и смотрели, кто приходит или уходит из лагеря.
— А ведь я называл Эдварда братом, — грустно сказал я.
Это было в далеком прошлом, теперь уже и не вспомнить когда, но это действительно было. Было время, когда я относился к Брэддоку с уважением, считал его и Реджинальда моими единомышленниками. Теперь я откровенно презирал Брэддока.
Что же касается Реджинальда.
Я все еще не верил.
— И что теперь? — спросил Чарльз. — Если мы сунемся еще раз, нас не пустят.
Я глянул на лагерь и увидел Брэддока, решительно шагавшего прочь от своей палатки и как всегда оравшего и махавшего руками офицеру — вероятно, из его личных наемников — чтобы тот живо бежал к нему. Следом за Брэддоком шел Джон. Пока он был жив; по крайней мере, раздражение Брэддока уменьшилось, а может быть, оно просто на кого-то переключилось. Вероятно, на меня.
Мы видели, как офицер собрал отряд из тех красных мундиров, что упражнялись на плацу, и сформировал из них патруль, а потом, во главе с Брэддоком, повел отряд за пределы лагеря. Остальных солдат и обслугу прогоняли с дороги прочь и еще поскорее расчистили ворота, запруженные народом, чтобы колонна прошла через них беспрепятственно. Они прошли примерно в ста ярдах от нас, и мы сквозь низко опущенные ветки вишен наблюдали, как они спускаются с холма к городской окраине, гордо неся флаг Соединенного Королевства.
Странную тишину оставляли они после себя, и я оттолкнулся от стены и сказал Чарльзу:
— Идемте за ними.
Мы держались в двух сотнях ярдов позади, но даже здесь нам был слышен голос Брэддока, становившийся по мере приближения к городу как будто бы громче. У Брэддока был вид, словно он собирается вершить правосудие, но вскоре выяснилось, что они просто идут вербовать рекрутов. Брэддок начал с кузнеца, приказав солдатам смотреть и учиться. Вся его недавняя ярость улетучилась, и на лице заиграла улыбка, точно он был заботливый дядюшка, а не бессердечный тиран.
— Кажется, у вас плохое настроение, друг мой? — участливо спросил он. — Что-то случилось?
Мы с Чарльзом стояли неподалеку. Чарльз низко опустил голову и стоял чуть подальше, чтобы его не узнали. Я навострил уши, чтобы расслышать, что ответит кузнец.
— Дела теперь совсем не идут, — сказал он. — Я уже потерял и лавку и товар.
Брэддок вскинул руки, как будто задача ничего не стоила, потому что.
— А что если я предложу вам оставить ваши заботы?
— Я бы, вообще-то, поостерегся.
— Разумно. Но вот послушайте. Французы со своими дикими союзниками опустошают округу. Король поручил таким солдатам, как я, поднять армию, чтобы выгнать их вон. Присоединяйтесь к моей экспедиции, и вас щедро вознаградят. Всего через каких-нибудь несколько недель вы вернетесь с полными карманами денег и сможете открыть новую лавку — богаче прежней.
Пока шел разговор, я заметил, что офицеры приказали солдатам отряда подойти к другим горожанам и начать такую же болтовню. Тем временем кузнец спросил:
— Правда?
Брэддок уже протягивал ему рекрутские документы, которые он выудил из недр своей куртки.
— Взгляните сами, — сказал он с такой гордостью, словно вручал человеку золото, а не бумажки для службы в самой жестокой и бесчеловечной армии из всех мне известных.
— А я соглашусь, — сказал несчастный, доверчивый кузнец. — Покажите только, где подписаться.
Брэддок отправился дальше и остановился лишь на городской площади, чтобы произнести краткую речь, а большинство его солдат стали разбредаться.
— Слушайте, честные граждане Бостона, — возвестил он таким тоном, каким добродушный джентльмен сообщает хорошую новость. — Армии короля нужны храбрые и верные солдаты. Темные силы собираются на севере, желая захватить нашу землю и ее несметные богатства. Я обращаюсь к вам с просьбой: если вам дорог ваш кров, ваши близкие, ваша собственная жизнь — вступайте в наши ряды. Возьмите в руки оружие, чтобы послужить господу нашему и стране, чтобы отстоять все, что здесь нами создано. Кто-то из горожан пожимал плечами и шел дальше; другие советовались с друзьями. А некоторые подходили к красным мундирам и, видимо, предлагали свои услуги, чтобы получить немного денег. Я не мог вмешаться, лишь отметил закономерность: чем беднее был человек, тем сильнее действовала на него речь Брэддока.
Конечно же, я подслушал, как Брэддок разговаривал с офицером.
— Куда пойдем дальше?
— Может быть, на Мальборо? — ответил верный лейтенант, стоявший так, что я не мог его рассмотреть, но говоривший подозрительно знакомым голосом.
— Нет, — сказал Брэддок. — Там слишком сытые жители. Дома у них богатые, а дни беззаботные.
— Ну, тогда на Лин или на Корабельную?
— Точно. Там недавно приехавшие, они частенько в безвыходном положении. Они всегда готовы ухватиться за любую возможность пополнить кошелек или накормить своих птенчиков.
Поблизости стоял Джон Питкерн. Мне надо было подойти к нему. Глядя на красные мундиры вокруг, я понял, что мне нужно — форма.
Какой-то бедолага отделился от группы солдат по нужде. Это был лейтенант Брэддока. Он не спеша отошел в сторону, пролез между двумя прилично одетыми дамочками в шляпках и огрызнулся, когда они цыкнули на него и не дали завершить процесс — сделать великое дело на местной территории во славу Его Величества.
Я проследил издали, как он дошел до конца улицы, где стояло приземистое деревянное здание, наподобие склада, потом, убедившись, что его никто не видит, он прислонил мушкет к оградке и расстегнул на штанах пуговицы, собираясь помочиться. Конечно же, его видели. Я видел. Проверив, нет ли рядом еще красных мундиров, я подошел поближе, сморщив нос от острого зловония; вероятно, многие красные мундиры справляли нужду в этом укромном местечке. Тихо чикнулвзводимый спрятанный клинок, и он услышал этот звук, слегка напрягся, но не прервал своего занятия и не обернулся.
— Кто бы это ни был, лучше ему постоять сзади, пока я солью, — сказал он, встряхнул свой водомет и уложил его обратно в бриджи. И я узнал его голос. Это был палач. Это был.
— Слэйтер, — сказал я.
— Вот именно. А ты кто такой?
Он притворялся, что возится с пуговицами, но я заметил, что правой рукой он потянулся к сабле.
— Ты должен меня помнить. Меня зовут Хэйтем Кенуэй.
Он снова напрягся, и голова у него поднялась.
— Хэйтем Кенуэй, — прохрипел он. — Вот как — явился по заклятью, ни дать ни взять. А я уж надеялся, что не встречусь с тобой.
— Я тоже. Обернись, будь добр.
Медленно, точно лошадь с повозкой в грязи, Слэйтер повернулся ко мне лицом и увидел возле своего носа мое запястье со спрятанным клинком.
— Ты ассасин теперь, что ли, да? — насмешливо спросил он.
— Я тамплиер, Слэйтер, как и твой хозяин.
Он усмехнулся.
— Твоя участь больше не интересует генерала Брэддока.
Я это подозревал. Потому-то он и пытался помешать мне, когда я собирал команду, чтобы выполнить задание Реджинальда. Брэддок изменил нам.
— Возьми саблю, — сказал я Слэйтеру.
У него вспыхнули глаза.
— Тогда ты будешь со мной драться.
Я кивнул.
— Я не могу убить тебя хладнокровно. Я ведь не твой генерал.
— Да уж, — сказал он, — ты ему и в подметки не годишься.
И он вынул саблю.
Секунду спустя человек, когда-то едва меня не повесивший и помогший вырезать невинную семью при осаде Берген-оп-Зома, лежал у моих ног убитый, а я смотрел на его дрожащий труп и думал только о том, что форму с него надо бы снять побыстрее, пока она не пропиталась кровью.
Я забрал мундир и вернулся к Чарльзу, который посмотрел на меня, подняв брови.
— Вас просто не отличить, — сказал он.
Я лукаво улыбнулся.
— Надо осведомить Питкерна о нашей затее. Как подам знак, поднимайте крик.
Отвлечем их и сбежим.
Брэддок тем временем отдавал приказы.
— Солдаты, мы выступаем, — сказал он, и я, слегка наклонив голову, замешался в ряды патруля. Я знал, что Брэддока будет интересовать вербовка, а не его солдаты; и кроме того, я надеялся, что его солдаты настолько запуганы им, что, озабоченные привлечением рекрутов, не обратят внимания на новенького в своих рядах. Я оказался позади Питкерна и, понизив голос, сказал:
— Привет, Джонатан.
Он чуть вздрогнул, оглянулся и воскликнул:
— Мастер Кенуэй?
Я жестом попросил его не шуметь, осмотрелся, чтобы убедиться, что на нас не обратили внимания, и продолжал:
— Не очень-то это было просто. но все-таки я здесь и хочу вас освободить.
Теперь он говорил тише.
— Вы думаете, что отсюда можно удрать?
Я улыбнулся.
— Вы мне не верите?
— Я почти не знаю вас.
— Вы знаете достаточно.
— Послушайте, — прошептал он, — мне бы очень хотелось помочь. Но вы ведь слышали Брэддока. Если он об этом пронюхает, нам обоим крышка.
— О Брэддоке я позабочусь, — успокоил я его.
Он посмотрел на меня.
— Как?
Я взглядом дал ему понять, что действую наверняка, и свистнул сквозь пальцы.
Из соседнего проулка выскочил Чарльз, давно ждавший этого сигнала. Он был без рубашки — рубашкой он обмотал себе лицо для маскировки; остальная одежда на нем тоже была в беспорядке: он так перемазался в грязи, что уже ничуть не походил на того армейского офицера, которым он, собственно, являлся. Он выглядел как натуральный сумасшедший, да и вел себя так же: встал перед патрулем и начал орать, причем солдаты так изумились или растерялись, что даже не сделали попытки применить оружие.
— Эй, вы! Все вы воры и негодяи, все до единого! — выкрикивал Чарльз. — Вы божитесь, что королевская власть прославит и наградит нас! Но вы только сеете смерть! Для чего? Для камней и льда, деревьев и ручьев? Или ради нескольких дохлых французов? Так нам этого не надо! Не желаем! Забирайте ваши лживые посулы, ваши соблазнительные деньги, ваши шмотки и ружья — заберите все это ваше драгоценное барахло и засуньте себе в задницу!
Красные мундиры переглядывались, приоткрыв в сомнении рты, а растерялись они до такой степени, что на мгновение я заволновался, что они и вовсе оставят это без последствий. Даже Брэддок, чуть поодаль, просто стоял столбом с отвисшей челюстью, не зная, что лучше: вознегодовать или расхохотаться на эту вспышку чистого безумия. Неужели они просто развернутся и уйдут? Наверное, того же самого испугался и Чарльз, потому что он вдруг добавил:
— Тьфу на вас и на все ваши липовые войны! — и выложил последний козырь.
Он нагнулся, ухватил кусок конского навоза и швырнул его в солдат, большинство которых проворно отскочили. Но, к нашему счастью, генерал Брэддок в их число не вошел.
Он стоял с конским дерьмом на мундире и больше не испытывал затруднений в том, что ему выбрать: расхохотаться или разозлиться. Он рассвирепел, и казалось, что от его рева задрожали листья на деревьях:
— Взять его!
Несколько солдат из патруля кинулись за Чарльзом, который уже развернулся и бросился бежать — вдоль магазина, а потом возле таверны нырнул налево.
Упускать такой случай было нельзя. Но вместо того, чтобы удирать, Джон всего-навсего вымолвил:
— Черт!
— Что еще? — спросил я. — Бежим!
— Боюсь, не выйдет. Ваш человек в тупике. Спасать надо его.
Я мысленно застонал. Вот вам и спасательная операция — только спасать надо совсем другого. И я кинулся в проулок: но вовсе не затем, чтобы выполнить приказ нашего доблестного генерала; просто я должен был защитить Чарльза.
Я опоздал. Когда я прибежал, он уже был под стражей, а я плелся сзади и тихо ругался, пока его не притащили обратно на главную улицу и не поставили перед взбешенным генералом Брэддкоком, который уже потянулся за саблей; но тут я решил, что дело зашло слишком далеко.
— Отпусти его, Эдвард.
Он обернулся ко мне. И хотя его лицу было уже невозможно потемнеть еще больше, все-таки оно потемнело. Запыхавшиеся красные мундиры смущенно переглядывались, а Чарльз, стиснутый по бокам конвоирами, смотрел на меня с благодарностью.
— Опять ты! — Брэддок в бешенстве плюнул.
— А ты думал, что я не вернусь? — спокойно ответил я.
— Меня больше радует, как быстро вас вычислили, — злорадствовал он. — Немочь на подходе, а?
Я не собирался с ним препираться.
— Отпусти нас — и Джона Питкерна тоже, — попросил я.
— Я не люблю, когда ставят под сомнение мой авторитет, — сказал Брэддок.
— Я тоже.
Его глаза вспыхнули. Неужели он больше не с нами? На миг я представил, что сижу рядом с ним, показываю ему книгу и слежу, как он изменяется, словно я когда-то. Способен ли он внезапно постигнуть знание, как я? Способен ли вернуться к нам?
— Свяжите их, — приказал он.
Нет, рассудил я, он не способен.
И в который раз я пожалел, что здесь нет Реджинальда, потому что он пресек бы все это в зародыше: не дал бы случиться тому, что случилось дальше.
А случилось то, что я решил освободить их; решил и выполнил. В один миг я выхватил клинок, и ближайший красный мундир умер — с изумлением, застывшим на лице; а я ринулся через него дальше. Краем глаза я видел, как Брэддок метнулся в сторону, обнажил шпагу и заорал другому солдату, который тянулся к уже заряженному пистолету. Джон подоспел к нему прежде меня и молниеносно рубанул по запястью, не отрубив совсем, но лишь повредив кость, так что кисть повисла, и пистолет упал на землю, не причинив нам вреда.
Слева на меня бросился еще один солдат, и мы обменялись с ним ударами — одним, другим, третьим. Я теснил его, пока не припер к стенке, и последним выпадом я поразил его в сердце — между ремнями на его мундире. Я развернулся и схлестнулся с третьим — парировал его удар и, ткнув ему шпагой в живот, опрокинул в грязь. Тыльной стороной ладони я стер со своего лица кровь и увидел Джона — который пронзил другого солдата — и Чарльза, который, выхватил клинок у одного из своих конвоиров и несколькими уверенными ударами прикончил второго.
Бой кончился, и лицом к лицу со мной остался только один противник — и этим противником был генерал Эдвард Брэддок.
Казалось бы, чего проще? Чего проще покончить со всем этим именно теперь. По его глазам я видел, что он понимает — понимает, что в душе у меня только одно желание: убить его. Пожалуй, он впервые понял, что тех нитей, что связывали нас когда-то, тех прежних тамплиеров или взаимного уважения с Реджинальдом, больше не существует. Секунду я медлил, но потом опустил клинок.
— Сегодня я не подниму на тебя руки, потому что когда-то ты был мне как брат, — сказал я ему, — и ты был лучше, чем теперь. Но если наши пути пересекутся вновь, я забуду все обязательства.
Я повернулся к Джону.
— Вы свободны, Джон.
Все трое — я, Джон и Чарльз — мы собрались уйти.
— Предатель! — крикнул Брэддок. — Убирайся вон. Пляши под их дудку. А когда будешь валяться поверженный на дне темной ямы и подыхать там, то, клянусь, ты припомнишь мои слова.
И он зашагал прочь, переступив через трупы своих солдат и расталкивая прохожих.
На улицах Бостона было полно патрулей, и поскольку Брэддок мог позвать подмогу, мы решили исчезнуть. Когда он скрылся, я окинул взглядом валявшиеся в грязи тела «красных мундиров» и подумал, что для вербовщиков это был не самый удачный день. Неудивительно, что горожане шарахались от нас, когда мы торопливо шагали к «Зеленому Дракону». Мы были в грязи и в крови, а Чарльз все силился облачиться в свой полный костюм. Джон тем временем поинтересовался, почему я так враждебен с Брэддоком, и я поведал ему о резне возле корабля и закончил рассказ так:
— После этого все переменилось. Мы еще несколько раз вместе сражались, и каждая новая кампания была жестче предыдущей. Он убивал и убивал: врагов и союзников, штатских и военных, правых и виноватых — без разбору. Если он считал каких-то людей препятствием для себя, они погибали. Он утверждал, что жестокостью можно добиться всего. Это стало его символом веры. И у меня просто не выдержало сердце.
— Мы должны остановить его, — сказал Джон и обернулся назад, как будто мы собирались приступить к этому тут же.
— Думаю, что вы правы. Но я все еще питаю дурацкую иллюзию, что его можно образумить и вернуть к нам. Знаю, знаю. конечно, глупо — верить, что человек, заматеревший в убийствах, вдруг возьмет да и изменится.
Но неужели это так глупо? Пока мы шли, я все размышлял об этом. В конце концов, разве не изменился я сам?