В гостинице «Континенталь» Анне выделили маленькую комнатку на самом верхнем этаже, недалеко от комнат папы и мамы.

Когда они только приехали в Англию и у них еще были деньги, они жили ниже в более дорогих и просторных номерах. Но эта комнатка нравилась Анне больше. Прямо напротив окна виднелись крыши домов и над ними – небо. А четырьмя этажами ниже был захламленный двор, где в пыли среди сорняков дрались кошки.

Каждые пятнадцать минут неподалеку били церковные часы, по покрытым сажей черепицам прыгали воробьи.

Анну так занимали эти новые впечатления, что события, связанные с Дюнкерком, прошли для нее почти незамеченными.

Вообще-то эти события несложно было пропустить, даже если ты читал газеты (а Анна-то не читала): о них не писали до тех пор, пока все не закончилось. Дюнкерк – место во Франции, на Нормандском побережье. В конце мая отступавшие британские войска попали там в немецкую ловушку. Но газеты, в задачу которых входило поддерживать бодрое настроение граждан, об этом не сильно распространялись. Между тем при поддержке авиации и морского флота британские солдаты продолжали обороняться, и почти всем им удалось спастись: они вернулись в Англию. В начале июня газеты внезапно вышли с триумфальными заголовками. «Вот это молодчаги!» – прочла удивленная Анна один из таких заголовков. Оказалось, что тысячи обыкновенных людей совершенно независимо от британского флота снова и снова пересекали канал на своих маленьких лодчонках и в самый разгар сражения вывозили солдат с побережья. Странно, но спасение от гибели подавалось как великая победа…

И все-таки англичанам нельзя не удивляться, думала Анна. Трудно себе представить, что немцы совершают подобное…

* * *

«Континенталь» был переполнен. К немецким, чешским и польским беженцам добавились датчане, бельгийцы, норвежцы, французы. В коридорах и на лестницах звучали самые разные европейские языки. Официантка из Швейцарии, которая приехала в Лондон учить английский, постоянно жаловалась, а после ужина холл напоминал Вавилонскую башню.

На улицах тоже царило смятение. Каждый день там можно было увидеть длинные вереницы детей с метками на одежде, с подвешенными к спине противогазами. Они плелись за взрослыми на вокзал: их отправляли из Лондона в безопасное место, за город. Все только и говорили что о возможном вторжении в Англию.

Гитлеровские войска теперь стояли на другом берегу канала, и Гитлер, конечно, спал и видел, что он его пересечет. На этот случай, чтобы лишить немцев возможности ориентироваться, с угловых домов и станций метро сняли таблички с названиями улиц, и даже автобусы теперь ходили без маршрутных указателей. Узнать, куда едет автобус, можно было только у кондуктора.

Как-то утром по дороге на курсы Анна обнаружила посреди газона на Рассел-сквер перевернутую ржавую машину без колес, со сломанными сиденьями. Сначала она решила, что это чья-то глупая шутка, но портье гостиницы объяснил ей: нет. Это способ помешать приземлиться немецким парашютистам.

– Неужели они могут приземлиться на Рассел-сквер? – удивилась Анна. – Тут ведь так мало места!

– Никто не знает, на что они способны, – ответил портье.

Парашютисты были неистощимой темой для обсуждения. Бесконечно пересказывались истории, поведанные якобы очевидцами, – о том, как те видели парашютистов, переодетых в британских солдат, в фермеров или даже (чаще всего!) в монашек. Судя по этим рассказам, немцы были столь беззаботны, что даже не потрудились скрыть солдатские ботинки, торчавшие из-под одежды.

Анна, как обычно, старалась не думать о парашютистах. Но иногда по ночам ее внутренние защитные механизмы ослабевали, и тогда ей виделось, как парашютисты безмолвно летят среди деревьев Рассел-сквер… Одетые в свою униформу – в черную кожу со свастиками, различимыми даже в кромешной тьме. Они перешептываются, отдавая друг другу команды, приземляются на Бедфорд-террас и направляются прямо к «Континенталю» – искать евреев…

Однажды, измученная этими ночными картинами, она опоздала к завтраку. А когда спустилась вниз, увидела, что за столиком с папой и мамой сидит незнакомец. И сразу узнала Джорджа.

Маму разрывали противоречивые чувства – счастье и страдание. Увидев Анну, она подскочила на стуле и выкрикнула:

– Письма от Макса!

Джордж помахал конвертом:

– Я получил его утром! И решил привезти вам. Но вам тоже пришло письмо. Должно быть, их отправили в одно и то же время.

– С Максом все в порядке, – сказал папа.

Анна взяла письмо и стала быстро читать.

Всего было четыре письма, все адресованы папе и маме. Макс писал письма с интервалом в неделю. И тон писем постепенно переходил от возмущенного удивления по поводу ареста к мрачному смирению. Макс пережил тяжелейший период: его переводили из одного временного лагеря в другой. В этих лагерях не было самого элементарного. Теперь его наконец доставили к месту постоянного пребывания, тут быт организован несколько лучше. Но сообщить, где именно он находится, не разрешают. («На острове Мэн, – торопливо уточнил Джордж. – Всем известно, куда их отправили. Так почему им нельзя сообщить об этом родным?») В лагере полно студентов и профессоров из Кембриджа – так много, что по некоторым дисциплинам можно продолжать обучение. «Это неплохо», – писал Макс. Но было ясно, что все это ему ненавистно. Ненавистно быть заключенным, ненавистно то, что к нему относятся как к врагу. А самое возмутительное заключалось в том, что его заставили вспомнить о его немецких корнях: с немцами Макс не хотел иметь ничего общего. Если бы мама с папой могли что-нибудь сделать…

– Мы должны! – вскричала мама. – Мы должны что-нибудь придумать!

– Я попробую как-то помочь, – сказал Джордж и собрался уходить.

Папа тоже поднялся.

– Ты сейчас собираешься в обратном направлении к Кембриджу? – вежливо спросил он.

Папа прекрасно говорил по-французски, но английским как следует так и не овладел.

Однако Джордж не улыбнулся.

– Я больше не учусь в Кембридже, – сказал он. – Рим охвачен огнем, и занятия Чосером утратили всякий смысл… – а потом добавил, почти извиняясь: – Я записался в армию. Забавно, не правда ли? Английская молодежь сражается с полчищами нацистов… – тут Джордж поймал взгляд Анны и спросил: – Как ты думаешь, смогу я быть храбрым-прехрабрым?

* * *

Через несколько дней у Анны был день рождения.

– Чего бы тебе хотелось? – спросила мама.

Анна задумалась. Она уже две недели жила в гостинице «Континенталь»: разве возможно позволить себе что-то сверх этого? Но мама смотрела на нее выжидающе, поэтому Анна ответила:

– Может быть, сходим в кино?

На Тоттенхэм-Корт-роуд был кинотеатр, где до часу дня можно было купить билет за полцены. И на случай, если идти в кино слишком дорого, Анна тут же добавила:

– Или можно съесть твой любимый «Триумф Никербокера» в «Лайонс Корнер Хаус».

Мама что-то прикинула в уме. Билеты в кино стоили один шиллинг и три пенса. «Триумф Никербокера» – около шиллинга. Она открыла кошелек, но вдруг отбросила его и воскликнула:

– Ну и пусть! Тебе исполняется шестнадцать лет, и мы отметим твой день рождения – сколько бы это ни стоило! Позволим себе и то, и то!

– Ты уверена? – забеспокоилась Анна.

– Совершенно уверена, – сказала мама с некоторым ожесточением. – У тебя будет настоящий день рождения… Одному богу известно, что будет с нами через год.

Папа сказал, что ему не хочется идти. Наверное, маме надо было обсудить это с папой заранее, подумала Анна. Ведь даже в приступе расточительности они не могли позволить себе купить и билеты в кино, и три десерта. Так что смотреть фильм «Мистер Дидс едет в город» отправились Анна и мама.

Мистер Дидс – миллионер, который хотел отдать все свои деньги бедным. («Вот бы дал немного и нам!» – прошептала мама.) Но другие миллионеры решили ему помешать и объявили мистера Дидса невменяемым. В конце фильма героя спасает влюбленная в него дочь журналиста, и все кончается благополучно.

Главную роль играл молодой актер Гэри Купер, Анне с мамой он очень понравился. Потом они отправились в «Лайонс Корнер Хаус» и так медленно ели свои «Никербокеры», что оказались последними посетителями. Десерт состоял из перемежавшихся слоев клубники, ванильного мороженого, крема и орехов и подавался в высоких стеклянных стаканчиках со специальными длинными ложечками – по последней американской моде. До этого Анна ела «Триумф Никербокера» только один раз и, зная, сколько стоит такой стаканчик, нервничала: вдруг десерт окажется не таким вкусным, как ей запомнилось? Но попробовав первую ложечку, тут же успокоилась.

За едой они беседовали: о фильме, о скорописи, о том, что Анна по окончании курсов сможет зарабатывать деньги.

– И мы сможем ходить в кино хоть каждый день, – говорила мама, – и есть «Никербокер» на завтрак.

– И на обед, и на ужин, – добавляла Анна.

Добравшись до дна своего стаканчика, она так неистово скребла по дну ложечкой, что официантка спросила, не принести ли еще одну порцию. Это предложение заставило Анну и маму рассмеяться.

Довольные, они отправились обратно в гостиницу.

По дороге они увидели папу, который сидел на лавочке в сквере и грелся на солнышке.

– Как фильм? – поинтересовался он.

– Замечательный, – ответила Анна.

– А как десерт? Хороший или все-таки жидковат?

– И десерт замечательный, – уверила папу Анна.

Кажется, папа обрадовался…

И как было жалко, что именно вечером этого дня пришли новости: пал Париж. Кругом, конечно, говорили только об этом. Вопреки всему, Анна до следующего дня продолжала надеяться, что французы как-нибудь выстоят. Может, случись это не в день ее рождения, она бы не чувствовала себя так ужасно. А сейчас Анне казалось, что в падении Парижа есть и ее вина…

А их французские знакомые? Они так помогали папе, маме, Анне и Максу, когда те, эмигрировав из Германии, только-только приехали в Париж. А учительница, обучавшая Анну французскому языку? А Триумфальная арка? А Елисейские поля? Каждый день она шла по Елисейским полям в школу… А каштаны? А люди за столиками в кафе? А магазинчик дешевых товаров «Призюник»? А метро?..

Теперь все это захватили нацисты. И Франция, как и Германия, превратилась в черную дыру на карте, в место, о котором больше нельзя даже думать.

Они с папой сидели в холле, и Анна старалась не расплакаться, потому что, как ни крути, хуже всего было эмигрантам-французам. В гостинице жили супруги среднего возраста, приехавшие из Франции. Услышав новости, они оба заплакали. И когда муж сказал папе: «Это конец», – папа не нашел что ответить.

Чуть позже папа пошел позвонить, а вернувшись, сказал маме:

– Я звонил Сэму. Он велел мне завтра зайти. А Луиза передала приглашение тебе и Анне.

– Папа, тебе нездоровится? – удивилась Анна.

Профессор Сэм Розенберг был доктором. Его жена Луиза училась вместе с мамой в школе. Анне казалось, что с Розенбергами они знакомы всю жизнь. Тем не менее видеться без особых причин им случалось довольно редко.

– Нет, я не заболел, – ответил папа. – Но я хотел кое о чем с ним поговорить.

* * *

Розенберги жили в просторной квартире в доме на Харли-стрит – с портье, лифтом и медной табличкой на двери. Анна позвонила в колокольчик. Им открыла горничная и пригласила папу в комнату ожидания, а маму с Анной повела по длинному коридору, заставленному чемоданами, в будуар тети Луизы.

Тут все тоже было перевернуто вверх дном. На изящных обитых бархатом стульях лежал толстый слой пыли. Во всех углах стояли открытые чемоданы. Зеркало в золоченой раме сняли с обычного места, укутали в вату и поставили на пол, прислонив к стене.

Среди этого разгрома в шелковом платье, жемчугах, с завитыми волосами и с совершенно безумным видом сидела тетя Луиза.

– Боже мой! Это все ужасно! – воскликнула она по-немецки, как только мама с Анной вошли. – Мы собираем вещи. Сэм снял дом за городом. Говорит, там безопаснее.

– Где именно? – спросила мама, обнимая тетю Луизу.

– В Бакингемшире, кажется. Или, может, в Беркшире… В любом случае далеко отсюда. Этот дом Сэм хочет закрыть – за исключением приемной комнаты. Он будет приезжать сюда только для встречи с самыми важными пациентами, – тетя Луиза судорожно вздохнула и взглянула на Анну: – Как у тебя дела?

– Все в порядке, спасибо, – невнятно пробормотала Анна.

В присутствии тети Луизы с ее утонченными чертами лица и дорогими нарядами Анна всегда чувствовала неловкость. К тому же именно тетя Луиза – естественно, из самых лучших побуждений – настояла на том, чтобы мисс Меткаф взяла Анну в свою школу.

Тетя Луиза улыбнулась.

– Ах этот стеснительный возраст! – заметила она лукаво, обращаясь к маме. – Ну ничего. Все через это проходят. А как поживают ваши очаровательные американские друзья?

Маме пришлось объяснить, что Бартоломью вернулись в Америку и Анна теперь живет в гостинице «Континенталь».

– Ох боже! Какая сложная у тебя жизнь! – воскликнула тетя Луиза.

Правда, оставалось неясным, что она имела в виду – мамины финансовые проблемы или то обстоятельство, что рядом с мамой живет некто, еще не преодолевший свой стеснительный возраст.

– И ведь все приходится делать в спешке, – жаловалась тетя Луиза. – Сэм говорит, мы должны уехать из Лондона через два дня. Судя по тому, что случилось с Францией, теперь ни за что нельзя поручиться. И крайне сложно вывезти мебель. Сейчас многие решили переезжать. Только представь: мне пришлось обзвонить одиннадцать фирм, прежде чем я нашла тех, кто за это взялся.

Мама издала звук, изображавший сочувствие.

– Но ведь они наверняка перебьют всю посуду, эти неотесанные мужланы, – заявила тетя Луиза.

А потом, совершенно неожиданно, обхватила маму за плечи и воскликнула с обезоруживающей искренностью:

– Я понимаю, что это чудовищно с моей стороны – беспокоиться о посуде, когда таким людям, как вы, приходится оставаться в Лондоне. И бог знает, что случится со всеми нами. Но ты ведь знаешь, моя дорогая: я всегда была глупой, со школьных времен. Ты всегда училась лучше всех, а я – хуже всех.

– Ерунда, – возразила мама. – Ты никогда не была глупой. Ты и в школе была самой красивой, самой элегантной…

– О да, – согласилась тетя Луиза. – Сэм говорил мне об этом тысячу раз.

И будто бы раз и навсегда покончив с каким-то важным делом, тетя Луиза позвонила в колокольчик (который постоянно был у нее под рукой). Тут же появилась горничная с серебряным чайником на подносе, с маленькими сэндвичами и пирожными. Тетя Луиза изящным движением стала разливать чай.

– Я отложила некоторые вещи, которые могут вам пригодиться, – сказала она – и тут же возмущенно воскликнула: – Она опять забыла лимон! Не выношу чай без лимона! И ей это прекрасно известно! Анна, дорогая, не могла бы ты?..

Анна послушно отправилась на поиски лимона. Квартира была огромная, со множеством помещений. Всюду лежал слой пыли, и это почему-то путало еще больше. Так что Анна довольно долго плутала, прежде чем нашла кухню. В огромном холодильнике лежала половинка лимона. Анна так долго рылась в ящиках буфета в поисках ножа, а потом так долго резала лимон (кусочки наверняка получились слишком толстые), что за это время тетя Луиза могла утратить всякое желание пить чай.

Обратно надо идти каким-нибудь более коротким путем, решила Анна. Она прошла по коридору, через маленькую приемную – и оказалась в кабинете профессора. Шторы, препятствовавшие проникновению солнца, были опущены, так что можно было только догадываться, что стеллажи вдоль стен заполнены книгами по медицине. Ноги Анны утопали в толстом ковре. Вокруг царила жутковатая тишина.

И тут до нее донесся голос папы:

– Как быстро это действует?

– В течение нескольких секунд, – ответил голос профессора Розенберга. – Я приготовил такое же для себя и Луизы.

Анна обошла книжный шкаф и увидела папу и профессора. Папа положил что-то в карман. Профессор сказал:

– Надеюсь, никому из нас это не понадобится. – Тут он увидел Анну. – Здравствуй! А ты выросла. Скоро дорастешь до меня!

Профессор шутил: он был маленького роста и полный.

Анна вынудила себя улыбнуться. Ей было неуютно в этой полутьме. Что обсуждали папа и профессор?

Профессор взглянул на папу своими черными печальными, как у обезьянки, глазами и сказал:

– Если в Лондоне станет невыносимо, присылайте девочку к нам. Договорились?

– Да, – ответила Анна из вежливости и тут же решила, что, если в Лондоне станет невыносимо, она останется с папой и мамой.

А потом отнесла лимон в комнату тети Луизы, и они стали пить чай.

Перед их уходом тетя Луиза вручила маме пакет с отобранными для нее вещами. (Если люди будут покидать Лондон с такой скоростью, подумала Анна, они с мамой скоро окажутся владелицами обширного гардероба.) Тетя Луиза несколько раз обняла маму, и даже профессор обнял папу и проводил их до автобусной остановки.

В гостинице мама вскрыла пакет и обнаружила там кроме платьев конверт. В конверте лежало двадцать фунтов стерлингов и записка: «Пусть это поможет тебе прожить несколько трудных недель».

– Господи! Это прямо как чудо! – воскликнула мама. – Теперь мы сможем платить за твое проживание в гостинице до тех пор, пока ты не найдешь работу.

Папа, конечно, мог бы сказать, что не следует брать деньги у Розенбергов. Или хотя бы что эти деньги они берут исключительно в долг… Но он ничего не сказал. Он стоял у окна – как будто ничего не слышит. Он глядел в ночное небо и что-то нащупывал, нащупывал у себя в кармане.

Анне вдруг стало страшно.

– Что там? – вскричала она, хотя уже почти догадалась. – Папа, что дал тебе профессор?

Папа оторвал взгляд от неба, посмотрел на маму, которая тоже смотрела на него во все глаза, и медленно произнес:

– Одну вещь, о которой я его попросил. На крайний случай.

Мама обхватила Анну руками, словно боялась отпустить ее от себя.

– Только на крайний случай! – вскричала она. – Дорогой, я прошу тебя: только на крайний случай!..