Осенью в Национальной галерее открылась выставка французских импрессионистов. Это стало огромным событием. С начала войны все ценные полотна ради их сохранности были спрятаны. Но теперь воздушные налеты на Лондон совершались редко: все силы у люфтваффе отнимали военные действия в России. Поэтому было решено рискнуть и снова вывесить картины для публики.

Анна никогда не видела этих полотен. Она листала в библиотеке книгу об импрессионистах – с черно-белыми репродукциями. Но понять, что там действительно нарисовано, было сложно. Поэтому в первое же воскресенье после открытия выставки Анна туда отправилась.

День выдался прохладный, сияющий. И Анна чувствовала себя счастливой – и потому, что наступили выходные, и потому, что на этой неделе у нее получилось сделать два удачных наброска, и потому, что мама наконец нашла работу. Не идеальную, но после нескольких месяцев волнений получить хоть что-нибудь уже было для мамы значительным достижением. Анна пересекла Трафальгарскую площадь. Каменные львы отбрасывали четкие тени на тротуар. А вокруг колонны Нельсона, резко выделявшейся в морозном небе, собралось гораздо больше людей, чем обычно. Фонтаны не работали с начала войны. Но когда Анна проходила мимо, у нее из-под ног вспорхнула стая голубей, на фоне сияющего неба их хлопающие крылья вдруг показались совсем темными. И Анна внезапно ощутила прилив радости, как будто взлетела вместе с голубями. Происходит что-то необыкновенное, подумала она. Только что?

В Национальной галерее толпился народ, и Анне с трудом удалось пробиться в главный зал. Там тоже было полно народу. Поэтому сначала Анне были видны только отдельные части картин в просветах между движущимися головами. Но она сразу поняла, что все это ей очень нравится. Картины чем-то напоминали площадь, через которую она только что прошла, – такие же залитые светом и полные радости.

Картины висели бессистемно. И по мере того как Анна переходила из зала в зал, ее все больше сбивало с толку это изобилие, и она не знала, на что смотреть в первую очередь: все было ей незнакомо. Через открывавшиеся в толпе промежутки она разглядывала все подряд – пейзажи, человеческие фигуры, интерьеры. Дошла до конца – и отправилась бродить по новому кругу. На этот раз она уже что-то узнавала: густые заросли зеленоватых водяных лилий в зеленом пруду, женщину в саду, изумительно нарисованную танцовщицу, завязывающую пуанты.

Но когда Анна пошла по залам в третий раз, то почувствовала: все изменилось. Водяные лилии, поначалу ослепившие ее, теперь казались не столь выдающимися. Зато купальщицы, нарисованные с помощью множества крошечных сверкающих цветных пятнышек, совершенно ее очаровали.

Она смотрела и смотрела – до тех пор, пока глаза могли что-то воспринимать. Потом пробралась к киоску рядом с главным входом в надежде купить открытки с репродукциями, чтобы рассматривать дома. Но галерея скоро закрывалась, и в киоске ничего не осталось. Надо же, она ходила по выставке почти три часа!

На ступеньках, ведущих к Трафальгарской площади, синеватой в наступивших сумерках, Анна остановилась. Ей вдруг стало скучно от мысли, что нужно ждать автобуса или спускаться в подземку, а потом ужинать дома. Она стояла и глядела на темнеющую площадь, переполненная смутными чувствами.

– Привет! – раздался у нее за спиной чей-то голос.

Анна обернулась и увидела Джона Котмора в его старой спортивной куртке.

– Ну и что ты думаешь об импрессионистах? – спросил он, подойдя к Анне.

– Они мне очень нравятся, – ответила она.

Джон Котмор улыбнулся:

– В первый раз их увидела?

Анна кивнула.

– А я впервые увидел их двадцать лет назад, – сказал Котмор. – В Париже. Я был тогда лихим молодым человеком.

Анна не знала, что ответить, и наконец выдавила:

– Я жила в Париже. Ходила там в школу.

– Что? Окончила там школу?

– Нет, – Анна улыбнулась, – только начальную – école communale.

Из галереи внезапно хлынул народ. По лестнице, тесня их, потекли люди.

– Я беженка из Германии. – Анна сама себе удивилась: и зачем она это сказала?

Но Джона ее сообщение как будто не удивило, наоборот – заинтересовало. Поэтому она стала рассказывать про Макса, про маму и папу, про их жизнь с того момента, как они уехали из Берлина.

– Обычно я никому об этом не рассказываю, – сказала Анна.

Вот тут удивился Котмор:

– Почему?

– Ну… Это кажется людям странным.

Джон нахмурился:

– Не понимаю, что тут странного.

«Может, и нет ничего странного», – подумала Анна. Лестница кончилась, вокруг них сгущалась темнота. Внезапно похолодало. Но Джон, казалось, не торопится уходить.

– Нельзя делать вид, что ты не ты, а кто-то другой, – сказал он. – Твоя связь с местом рождения – часть тебя. Как и твой талант к рисованию.

При слове «талант» Анна улыбнулась.

– Так что больше не надо никем притворяться, – Джон взял ее под руку. – Пойдем, я провожу тебя до метро.

Они шли по узенькой улочке к станции «Эмбанкмент». И Анна снова, как и днем, почувствовала, что переполнена счастьем. Но сейчас ее чувство уже не было беспричинным: это из-за картин, которые она увидела. А еще из-за того, что они с Джоном Котмором идут вместе сквозь сгущающиеся сумерки, к этому чувству прибавилось огромное и загадочное ожидание чего-то чудесного – настолько сильное, что Анна непроизвольно улыбнулась.

– Что тут смешного? – спросил несколько обескураженный Джон.

Анна почти не прислушивалась к его словам: он говорил что-то о своей одинокой жизни и о том, как готовит ужин. Значит, его жена действительно уехала?..

– Ой, извини, ничего смешного, – сказала Анна поспешно. – Просто… – она сомневалась, стоит ли продолжать: вдруг это будет выглядеть по-идиотски? – У меня был счастливый день, – произнесла она наконец.

– О! Понимаю! – кивнул Котмор. – В твоем возрасте… Между прочим, сколько тебе лет?

– Восемнадцать.

– Надо же! Ты выглядишь моложе, – заявил Джон к досаде Анны.

Они уже были на станции – постояли рядом некоторое время перед тем, как Анна купила билет. Потом она зашла в лифт, и Джон крикнул вдогонку:

– Увидимся во вторник!

– Увидимся! – отозвалась Анна, и ее снова затопило волной счастья.

Счастье не оставляло ее всю дорогу до дома.

* * *

Держалась холодная солнечная погода. И Анна была все так же счастлива. Она почти с болезненной обостренностью ощущала звуки, формы и цвета вокруг себя, и ей хотелось все это нарисовать. Она рисовала в метро, во время обеденного перерыва, дома по вечерам. Она заполняла одну тетрадь за другой набросками людей в вагоне подземки, людей сидящих, беседующих, людей за едой… А когда она не рисовала, то думала о рисовании.

Все вызывало у нее восторг. Ей казалось, что она спала много лет, а теперь пробудилась. По утрам Анна ехала на автобусе до метро и стояла на внешней платформе, чтобы не пропустить момента, когда в утреннем свете автобус будет проезжать по мосту через реку. Джон Котмор дал ей книгу о французских импрессионистах, и Анна часами разглядывала репродукции. Некоторые настолько ей нравились, что возникало ощущение: все это она видит наяву. Звучавшая в холле по радио музыка казалась ей неправдоподобно прекрасной, а одежда погибших людей на работе – бесконечно печальным зрелищем (но даже в этом было что-то прекрасное). Анна вступила в местную команду, тушившую зажигалки на крышах. И теперь по ночам, когда звучала сирена, она часами простаивала в темноте, восхищаясь смутными очертаниями окрестного пейзажа под звездным небом.

* * *

Однажды ночью Анна дежурила вместе с господином Кадфордом, начальником их команды. Упало несколько бомб, но довольно далеко. В Патни несколько раз выстрелили противовоздушные орудия. Однако ничего, что могло бы воспламениться и заслуживало внимания, не упало рядом с Анной и ее напарником. Было довольно холодно. Отбоя пока не давали. И господин Кадфорд стал рассказывать о том, что ему пришлось пережить в Первую мировую войну.

Они долго сидели в траншеях – это было мучительно. Для господина Кадфорда особенно, из-за его больных ног. Многие были ранены, кто-то заработал себе «траншейную стопу»[21], а господин Кадфорд страдал из-за варикозного расширения вен.

На всякий случай, если Анна не знает, что такое варикозное расширение вен, господин Кадфорд объяснил ей, что при этом чувствуешь и каково мнение врачей.

Как случалось в последнее время, Анна тут же ярко представила во всех подробностях варикозные вены, и ее слегка затошнило. «Что за глупость!» – подумала она. Но тошнота усиливалась. И когда господин Кадфорд дошел в своем рассказе до слов доктора: «Давайте вырежем их!», тошнота накатила с новой силой.

– Простите, я не совсем здорова, – пробормотала Анна.

И тут небо неожиданно сдвинулось с места, земля поплыла под ногами – и вот она лежит на мокрых листьях, а господин Кадфорд отчаянно дует в свисток.

– Все в порядке, – сказала Анна.

Но господин Кадфорд заставил ее лежать, и скоро рядом появились сапоги других тушителей зажигалок.

– Потеряла сознание, – сообщил господин Кадфорд с некоторым удовлетворением. – Предполагаю, от холода.

– Честное слово!.. – попробовала возразить Анна.

Но ее уже положили на носилки.

– Раз, два – взяли! – скомандовал господин Кадфорд.

Тушители зажигалок подняли носилки и понесли сквозь темноту. Над Анной двигались то облака, то кроны деревьев, и она с удовольствием их разглядывала. Правда, когда ее уже подносили к дому, Анна внезапно представила, как воспримут такое ее появление мама и папа.

– Я могу идти сама, честное слово! – попросила она.

Но тушители зажигалок уже несколько месяцев не делали ничего серьезного, поэтому просьбы Анны их не остановили. Ее внесли в дом через главный вход. И мама, увидевшая их через окно, слетела вниз по ступенькам прямо в халате.

– Анна! – закричала она так громко, что распахнулись все двери.

Появился Дрозд, за ним две чешские дамы и чета Познаньских.

– Куда она ранена? – закричал Дрозд.

– Да! Куда она ранена? – закричала мама.

– Я собираюсь стать доктором! – закричал господин Познаньский с верхней лестничной площадки (на голове у него была какая-то сетка).

– Нет! – закричала Анна.

Господин Кадфорд наконец позволил ей встать с носилок. И она смогла продемонстрировать всем присутствующим, что с ней все в порядке. Спасители ушли.

– Это все из-за варикозных вен господина Кадфорда, – попыталась объяснить Анна, но объяснение показалось нелепым даже ей самой.

Маме, после того как испуг прошел, происшествие тоже стало казаться смешным. Но она заметила:

– Раньше тебя нельзя было так легко и сильно расстроить.

«Правда!» – подумала Анна и удивилась тому, насколько все изменилось.

* * *

Вечерние занятия стали средоточием ее жизни. Теперь она ходила в школу искусств три раза в неделю. И Джон Котмор не только помогал ей с работами в классе, но и интересовался тем, что Анна рисовала вне школы.

– Хорошо сделано, – сказал он как-то, посмотрев серию ее рисунков, на которых рабочие сгребали мусор на месте бомбового удара.

И Анна почувствовала: у нее вырастают крылья.

Чувство поглощенности делом, в котором мама и папа почти не разбирались, и тревожило, и будоражило. Ни мама, ни папа никогда не занимались рисованием. Однажды Джон Котмор рассказывал в кафе об абстрактной живописи. Анна внезапно поняла, о чем он говорит, и испытала от этого радость. Но радость сменилась чем-то вроде сожаления: надо же! У них в семье абстракционизм всегда был предметом шуток.

«Как я от них отдалилась!» – думала Анна. Мама, видимо, испытывала нечто подобное: хотя она и восхищалась набросками Анны, ее раздражение, связанное с вечерними занятиями, возрастало.

– Опять эта школа искусств! – могла сказать мама. – Я уверена: нет никакой необходимости постоянно туда ходить.

Она расспрашивала Анну, что за люди посещают занятия и о чем они, право, говорят столько времени.

Иногда Анна пыталась что-то объяснять. Мама внимательно слушала, пока Анна излагала свои идеи по поводу рисования, и ее голубые глаза вспыхивали.

– О! Все ясно! Это так просто! – говорила мама в итоге и излагала Анне только что услышанное, чтобы продемонстрировать: она все понимает.

Но Анна чувствовала: из маминого рассказа выпадают какие-то важные элементы, что-то существенное. Мама не только не совсем понимает, о чем идет речь, но сама идея в ее изложении как-то съеживается и выглядит гораздо беднее и гораздо менее интересной.

Беседы с папой удовлетворяли больше. Но сложность заключалась в том, что многих нужных слов Анна не знала по-немецки. А папа не знал их по-английски. Так что Анна говорила то на немецком, то на английском, вставляя и французские слова, до тех пор, пока папа не улавливал суть – хотя Анне казалось, что это происходит главным образом телепатически. Но папа в конце концов все понимал.

– То, что ты рассказываешь, очень интересно, – говорил он и искал аналогии в литературном творчестве.

Или спрашивал, что Анна думает о каком-нибудь художнике, которого она не упомянула.

Оба – и папа, и мама – расспрашивали Анну о Джоне Котморе и о студентах, с которыми тот проводит так много времени.

– Что они за люди? – интересовался папа.

А мама волновалась:

– Они из приличных семей?

– Они из самых разных семей, – отвечала Анна. – Кто-то из них говорит как кокни[22]. Гарри, я думаю, благородных кровей. Но для меня важнее, что все они художники.

– А этот Котмор? – любопытствовала мама. – Сколько ему лет?

(«Ну почему она называет его “этот Котмор”?»)

Анна ответила не сразу:

– Не знаю. Довольно старый. Ему около сорока. – И, прекрасно зная, что у мамы не будет никакой возможности это сделать, лицемерно добавляла: – Как жалко, что вы с ними не знакомы!

Тем не менее Макс, в очередной раз приехавший на побывку, предложил Анне вместе сходить в кафе после школы. «Возможно, это мамина идея», – подумала Анна, но возражать не стала: ей хотелось пойти куда-нибудь с Максом.

* * *

Сначала все шло не очень гладко. Макс сидел среди потрескавшихся кофейных чашек со своей открытой улыбкой, в офицерской форме – ни дать ни взять реклама Военно-воздушных сил Британии, а бледный юноша и Гарри спорили о кубизме. Девушки смотрели на Макса с восхищением, однако не произносили ни слова. Но потом появилась Барбара. Она недавно присоединилась к их группе – крупная блондинка с приятным подвижным лицом, лет двадцати пяти. Она устроилась рядом с Максом и стала с таким интересом и пониманием дела расспрашивать его про летные войска, что Макс просиял.

А потом Барбара сказала:

– Знаете, мы все возлагаем большие надежды на вашу сестру.

Это было явное преувеличение, но Анна зарделась от удовольствия.

– Так ведь, Джон? – уточнила Барбара и добавила, обращаясь к Максу: – Джон считает ее очень одаренной.

Джон согласился: да, Анна талантлива. Анна, довольная, сидела между ним и Барбарой, но чувствовала себя глупо – примерно так же, как когда мама приходила на беседу с ее учительницей в начальную школу. Макс, по-видимому, тоже ощущал нечто подобное, потому что стал играть роль старшего. Некоторое время они продолжали перекидываться фразами «полный курс по искусству» и «получить помощь от городского совета». Макс стал самим собой только тогда, когда бледный юноша спросил его: правда ли, что летать не так уж и опасно? А Барбара предложила ему картошки.

* * *

– Мне понравились твои друзья, – сказал он позже. – Особенно та девушка, Барбара. А Джон Котмор, кажется, и правда считает, что у тебя есть способности к рисованию.

Они спускались по эскалатору в метро, и Анна буквально светилась от счастья, когда Макс заговорил о прошедшем вечере.

– Они знают о твоем происхождении? – спросил он.

Гарри мельком упомянул в разговоре Германию.

– Да, сначала я рассказала об этом Котмору, – ответила Анна с чувством. – И он ответил: нельзя прикидываться тем, кем ты в действительности не являешься. Он сказал, для людей, которые имеют со мной дело, это неважно.

– Вид у него, конечно, слегка потертый.

– Нет! – воскликнула Анна. – Совсем нет!

Макс засмеялся.

– Я понял: ты хочешь, чтобы я развеял мамино предубеждение против него. Не беспокойся: она услышит то, что нужно.

Они спустились на станцию и шли по ступенькам к платформе. Анна взяла Макса за руку.

– Он действительно тебе понравился? – спросила она.

– Да, – ответил Макс. – Да, понравился. Он разведен или что-то в этом роде?