Ну так вот…

– Здорово, миряне? – прогудел Афиноген, заняв собой почти весь коридорчик.

– Здравствуй, Афиноген Каранатович, – ответил я, пожимая огромную ладонь. – Раздевайся, проходи.

– Разденусь, коли пришел.

Афиноген был широк в кости, высок, слегка сутул. Таскать шкафы и диваны такому было нипочем. Лестницы вот только в стандартных домах узковаты.

Он снял шапку, полушубок, валенки, подшитые в два слоя, пригладил седые, торчащие в разные стороны волосы.

– Вот и зима, Федор Михайлович.

– Да уж зима, – согласился я. – Ты проходи.

Афиноген шагнул в комнату. На диване сидела Пелагея Матвеевна и смотрела по телевизору хоккей.

– Как здоровье, Пелагея Матвеевна? – пробасил Афиноген.

– Здравствуй, Феня… Какое уж теперь здоровье? Давление вот поднялось. Скорую помощь бесперечь вызывают. Уколы ставют. А так какое здоровье…

– Здравствуй, Афиноген, – выглянула из кухни Валентина. – Что поделывает жена?

– Да дома дела найдутся.

– Ох, и не говори. Все дела, да дела.

– Здравствуйте, – выглянула из второй комнаты Ольга и тут же скрылась, покрепче притворив дверь. Гость даже и не успел ответить.

– Подруги там у нее, – объяснил я. – В пальто сидят. На минутку пришли.

– На минутку, а уж третий час сидят, – сказала Пелагея Матвеевна.

– Пусть сидят, – махнул я рукой. – Чем по подъездам-то околачиваться…

– Так, значит, снова с квартирой ничего не выгорело? – спросил Афиноген и с опаской опустился на стул, тяжело под ним заскрипевший.

– Пока не выгорело, – ответил я.

– Обещают, обещают, а не дают, – огорченно сказала Пелагея Матвеевна. – Зачем тогда в писатели поступал?

– Да дадут, дадут.

– Догонют и еще раз дадут! – сказала старуха и, поджав губы, уставилась в телевизор, звук которого был приглушен. Там в это время забили в чьи-то ворота шайбу. – Федя, ведь это Испазита?

– Да нет, – с некоторой досадой ответил я. – Эспозито у канадцев играет. А это наши: «Спартак» и «Динамо».

– А-а… – согласилась теща. – То-то я смотрю, что на Испазиту смахивает.

Пелагею Матвеевну я не придумал. Жизнь ее прошла тяжело, как и у многих тысяч других женщин, оставшихся во время войны в тылу без мужей, С четырьмя детьми на руках, младшенькая из которых, Валентина, даже и не помнила своего отца. Голодная деревня, голодный город. Мне почему-то казалось, что Пелагея Матвеевна даже не понимала всей трагедии, выпавшей на ее долю. У нее была одна сверхзадача, подсознательная – выжить, чтобы вырастить детей. Малограмотная, непредприимчивая, простоватая, она могла исполнять только подсобные работы. Вершиной ее карьеры была должность вахтера в небольшом гараже. Но это уже ближе к пенсии. Однажды, сразу после войны, она пыталась заняться спекуляцией, если только можно так выразиться. Одолжила у кого-то денег и поехала в Старотайгинск за чугунками, надеясь продать их в Фомске подороже. На обратном пути все чугунки у нее реквизировали, да еще преподнесли штраф за попытку спекулировать. Так прогорело это рискованное мероприятие. А в нетопленой комнате ее ждало четверо детей. Старшие подрастали и начинали работать, работать и учиться, учиться и работать.

Выжили.

Валентина поступила в университет уже сразу после школы. Времена стали полегче. Но тут всевозможные болезни начали одолевать старуху. Аукнулись и лесозаготовки, и осенний сплав, холод и голод.

– А я уж думал, таскать твое барахлишко придется, – сказал Афиноген. Ребят крепких подобрал.

– Да кому таскать – найдется, – отмахнулся я и от резкого движения сморщился. Жутко саднило кисть руки.

– Ты что? – спросил Афиноген.

– Да… пустяки… рука немного болит.

– Ну-ка, покажи. Да что это с ней?

– Браслет надавил.

– Что за браслет? – удивился Афиноген, разглядывая запястье. – Ничего себе браслетик! Тебя в кандалы, что ли, заковывали?

– Да кто это меня в кандалы? Вроде, не за что… Силу свою в настройке проверяли. Наклеиваешь на пружину с браслетом тензодатчик и растягиваешь ее. А по прибору, измерительному усилителю опре…

– Вот он, браслетик, – сказала Валентина, показываясь из кухни. В руках у нее было то самое кольцо из неизвестного мне материала. – Едва распилил. Так и ходил бы!

– Ну-ка, ну-ка, – попросил Афиноген. – И впрямь кандалы! Откуда?

– Да слушай ты их больше! – рассердился я. – Валентина, просил же…

– Кандалы и есть! – сказала Валентина. – Ты бы хоть Ольку пожалел!

– Да никакие это не кандалы! Ну… Писать начал… Один там у меня в прошлое пропутешествовал, а его в пыточную.

– Ты знаешь, Афиноген, пишет, пишет по ночам, а утром то избит, то в кандалах, то связанный, то еще что-нибудь. Не знаю, кому «скорую» вызывать.

– Да ерунда все! – Не любил я эти разговоры. – Это не со мной, а с тем, про кого пишу. Это его в кандалы заковывали… А впрочем, даже и его не заковывали На дыбе он висел.

Откуда у меня взялся этот странный браслет, я сам до сих пор понять не мог. Не было такого в моих рассказах.

– Ерунда, а едва распилил железку-то, – подала голос Пелагея Матвеевна. Она хоть и смотрела хоккей, а разговор тоже не пропускала, благо информация тут поступала по разным каналам.

– О чем рассказ-то, Федор Михайлович? – спросил Афиноген.

– Да разве это расскажешь… Незакончен он к тому же.

– А все-таки…

– Ну, про боль человеческую… про пытку жизнью…

– Ой Валя! – позвала старушка. – Дай мне лекарство. Опять в глазах круги. Поют, поют, а толку никакого!

– …про ответственность…

Валентина сходила на кухню за лекарством.

– А ты то принесла?

– Да то, то, мама.

– Понимаешь, Афиноген Каранатович, в двух словах пересказать свой же рассказ, это все равно, что перед толпой раздеться, Стыдно, а главное, кажется, никому не нужно.

– Папа, – выглянула дочь. – Ты по физике можешь задачку решить?

– Сейчас, Оля. Сейчас решу.

– Так дай почитать! – почему-то обрадовался Афиноген.

– Да я же от руки пишу. Ты разве поймешь мои каракули?

– А ты не беспокойся, Федор Михайлович, пойму, если захочу.

– У него не фантастика, а черт знает что! – сказала Валентина.

– Не одна ты такого мнения придерживаешься, – согласился я. – Сейчас принесу. Хочешь, так поразгадывай.

Я вошел в маленькую комнату. Три дочерины подруги на мгновение стушевались, но тут же вновь зашушукались, чему-то засмеялись.

Вид комнаты являл собой купе спального вагона. Справа от двери письменный стол дочери, дальше кровать жены. По цельной стене – кровать дочери, шифоньер, моя кровать. Слева от двери – секретер, надстроенный до потолка частью со стеклами распиленного когда-то серванта. Между кроватями дочери и жены – глухая часть того же серванта – пенал для хранения белья. Два стула, возле стола и секретера, заключали обстановку. Больше здесь уже ничего нельзя было разместить при всем желании. Подруги, да и сама Ольга сидели на кроватях.

– Вы почему не разденетесь-то? – спросил я и понял, что это прозвучало как сигнал к отходу. – Да ладно. Сидите. Где задачка?

Ольга ткнула пальцем в раскрытый учебник.

– Вы тут, конечно, уже поломали над ней головы?

– Поломали, – ответила дочь.

– Не может быть, чтобы она не имела решения!

– Ответ, по крайней мере есть. А вот решение…

– Решим… Совместно будем решать или мне сначала одному?

– Совместно!

– Одному!

Мнения подруг разделились.

– Одну минуточку! Вы пока прочтите условия задачи. – Я повернулся к секретеру и вытащил из него тетрадь, толстую, в клеточку, 96-листовую. Займу сейчас Афиногена Каранатовича и к вам. – Я вышел в большую комнату.

Комната была проходной, с огромным проемом в стене между коридорчиком и кухонькой, с очень неудобной планировкой. Три кровати здесь было не разместить. Комнату занимала теща. Здесь стояли: пианино, телевизор, письменный стол Валентины и стенка в торце комнаты с книгами, проигрывателем и магнитофоном.

Когда-то, лет двенадцать назад, чуть ли не сразу после вселения в эту квартиру, мы поместили Пелагею Матвеевну в маленькую комнату с Ольгой. Но теща неимоверно, ужасающе храпела. Лишь одну ночь втихомолку проплакала в страхе внучка, и старуху вернули в проходную комнату. Конечно, больному человеку было здесь не сладко. Через комнату постоянно приходилось ходить, почти тут же гремели кухонной посудой. Правда, немного скрашивал жизнь старухи вечно включенный телевизор.

Дочь подросла и спать с нею в одной комнате казалось мне мучительно стыдном. Но другую квартиру раз за разом не давали. Что-то сюрреалистическое было в этих предложениях, комиссиях, посещениях лиц, которые намеревались сюда вселиться. Они нисколечко не стеснялись хозяев, вслух «расставляли» свою мебель по углам и вдоль стен. Это было противно слушать, но я их понимал. Я и сам расставлял мебель в каждой вновь предлагаемой квартире, правда, лишь в своем воображении. Странными казались мне и причины отказов, когда я словно в заколдованном круге ни от кого не мог добиться ответа. Каждый раз мы с женой решали не поддаваться больше на провокации, жить себе и жить здесь, но проходило время, злой волшебник снова предлагал нам квартиру, и когда мы решали, что уж на этот-то раз все будет в порядке, начинали упаковывать вещи, непонятное насыщало атмосферу вокруг нас, и я тыкался как слепой котенок в приемные и кабинеты, выслушивая ничего не значащие обещания, успокаивания и еще что-то, названия чему я не мог придумать, и все закручивалось в какой-то постыдной карусели, откуда меня в конце концов выбрасывало центробежной силой.

И тогда я покупал бутылку водки, начинал считать себя человеком, освобождался от всего нелепого, что успевал нацепить во время квартирной эпопеи. По ночам меня мучил тещин храп. Каждый вечер, ложась в постель, я уже ждал этого храпа, боялся, ненавидел и потому лишь настраивал себя на него. Уже много лет я не спал нормально. Но когда впереди не было никакого просвета, я чувствовал себя все же увереннее, тогда я не расслаблялся.

– На вот, – сказал я Афиногену, – в конце там…

– Вам какую-нибудь закусочку соорудить? – спросила Валентина.

– Нет, благодарствую, – серьезно ответил Афиноген, – сейчас я очень занят необходимейшим делом, так что выпивки не принимаю.

– Ох, уж и занят! Что же это за дело, если не секрет?

– Да никакого секрета и нет. Жилплощадь вот для фантаста пробиваю.

– Пробьете вы! – развеселилась Валентина. – Сидите уж…

– Я серьезно, Валентина Александровна.

– У вас только с бутылкой дело серьезно.

– Нет, нет. Никаких бутылок. Правда, Федор Михайлович?

– Правда, Афиноген Каранатович, – согласился я.

Работать, работать надо было!

В это время задремавшая было старуха дико всхрапнула и проснулась. На экране телевизора продолжали бегать хоккеисты.

– Федя, это ведь Испазита? – как ни в чем не бывало спросила она.

– Да нет же! – рассмеялся я. – Эспозито играет в другой команде.

– А че смеешься… Я же вижу, что Испазита.

– Ну пусть Эспозито.

– Валя, ведь это Испазита?

Почему-то из всех хоккеистов Пелагея Матвеевна помнила лишь одного Эспозито.

– Ах, мама, мне не до хоккея.

– Конечно, Испазита, – убедила себя старуха. – Смеются еще…

– Читай, – сказал я Афиногену и снова отворил дверь в маленькую комнату.

Что-то у девушек вид был совершенно неподходящий для решения задач по физике.

– Ну, как дела с задачей? – спросил я.

– Никак.

– Давайте смотреть. Где она? Так-с… Так-с… А что такое фокальная плоскость? А… Ясно… А это линейчатый спектр?.. Странно… Тогда решетка должна быть.

– Так она и есть! – сказала Ольга.

– А! Ну, так тогда все ясно.

Через минуту задача была решена. Причем я лишь задавал наводящие вопросы, большей частью для самого же себя.

– А! – воскликнула Ольга, – Задачка-то ерундовая! И с ответом сходится.

Подруги меня явно стеснялись, и я поспешил уйти. В большой комнате уже сидела соседка. На лбу Пелагеи Матвеевны лежало мокрое полотенце.

– Пошли в кабинет, – сказал я Афиногену.

– Идите, идите, – напутствовала нас Валентина.

– Ой, я, наверное, помешала? – заволновалась соседка.

– Нет, нет, – возразила Валентина. – Им там удобнее.