Лишь на поверхностный взгляд я далеко уклонился от начатого разговора о талонах на сахар и мыло. Переход к рационированию, к карточкам направляет развитие производственных отношений в сторону, обратную перестройке. Собственности на средства производства работник у нас не имеет шесть десятилетий и потому не больно-то по ней и тоскует — давно забыто, что это за штука. Постепенно мы привыкли к тому, что и продукт труда принадлежит не его создателю, а чиновнику, который делит его по своему усмотрению. С вводом карточек на ширпотреб отчуждение человека от собственности становится тотальным, достигает своего логического завершения: теперь уж и зарплата, личный доход лишь номинально принадлежат частному лицу — деньги обретают силу только после того, как чиновник разрешил тебе купить отмеренный им кусок колбасы, рубаху или телевизор. Возникает экономика принципиально нетоварная, в том даже буквальном смысле, что в магазинах нет товаров, есть пайки.
Тут полезно поставить классический вопрос: кому выгодно? Нас убеждают: вам, потребителям. Зачем, мол, тебе стоять в очередях или переплачивать — по дешевке получи, что положено, по талончику и топай за следующим. Но еще выгоднее система распределения тем, кто приставлен делить блага. Уж себя-то они не обидят. Скажем, дележка мяса из общесоюзного фонда — мероприятие первостепенной государственной важности, за этим делом особый контроль. Но почему при такой нехватке продукта в Москве он почти всегда в продаже? Что, перед иностранцами пофорсить охота? А то они не знают истинного положения в стране. Все проще: в столице живут самые важные чиновники, и для себя, для своего окружения они расстарались. К тому же, будем откровенны, недовольство москвичей, появись такое, хлопотнее для власти, нежели ворчание бывших чухломских мясоедов. Где следующие по значению чиновники? В столицах республик. Тем столицам тоже перепало при дележке мясного фонда. Следующие? В областных центрах. И там еда есть, хоть и по скудной норме. Вот соответствующая статистика: по государственным ценам покупают мясо в Москве 97 процентов жителей, в столицах союзных республик — 79, в областных центрах — 36 процентов. Однако по закрайкам-то еще целая несытая страна, она платит за килограмм мяса где пятерку, а где и десятку.
Учтем далее, что зарплата в городах выше. В среднем по стране бедные платят за кило мяса 4 рубля 20 копеек, богатые (с месячным доходом на члена семьи 150 рублей и больше) — 2 рубля 90 копеек. Дотация казны к госцене в расчете на килограмм мяса — около трех рублей. Это как бы премия тем, кто сподобился жить в благополучных городах. Низкооплачиваемые покупают по 15–20 кило в год, стало быть, их премия — 45–60 рублей. Богатые приобретают в среднем по сто кило на душу, экономя в год уже триста рублей. Вспоминаю давнюю встречу с академиком Лаврентьевым. Михаил Алексеевич с юмором рассказал, как его гость, английский ученый, удивлялся нашим порядкам: «Первый раз вижу страну, где существует вспомоществование богатым». Такова социальная справедливость в системе распределения.
Мы дружно клянем закрытые распределители. Ликвидация привилегий стала беспроигрышным пунктом предвыборных программ. Суть вопроса, однако, не в том, что блага поделены неверно, не по заслугам. Каждый считает, что он-то как раз и заслужил. Всякое распределение несправедливо изначально, по определению, ибо оно заменяет собою истинное мерило заслуг — деньги. Оно, распределение, если хотите, безнравственно и вполне способно освободить общество от осадков морали. Трудолюбие ради себя и ближних, личное достоинство, честность становятся излишними, даже обременительными, когда благополучие семьи зависит от расположения чиновника, выдающего талон на лоскуток счастья. Подхалимствующие перед последним из начальников, издерганные распрями вокруг куска мыла, бдительно следящие, чтобы сосед не ухватил больше тебя, — да что же мы будем за общество?
Особенность момента, однако, в том, что экономике нечем пока вознаградить добродетель. Если не карточки, то рост розничных цен, иначе нам просто не выжить. Голосую за второе, сознавая сколь непопулярна такая перспектива. Однажды я высказал по телевидению этот тяжелый императив и получил ругательные отклики вплоть до обидных: мы, мол, верили тебе, а, оказывается, вон ты кто такой — продался начальству и агитируешь за рост цен. Мать семейства из Перми прислала целую тетрадку с раскладкой своих доходов и расходов: объясни, как мне жить, если все станет дороже.
Попробую. Раньше всего, рационирование не упреждает гонки цен. Мы ведь не впервые используем карточную систему, так что сценарий событий известен. Первым делом усилится расслоение цен на государственные и рыночные. Это уже было в истории. В 1929 году ввели карточки. В 1932-м рыночные цены превышали карточные почти в 8 раз, в 1933-м — в 12–15 раз. Государство, разумеется, не могло терпеть, чтобы такие переплаты миновали казну. Уже в 1931 году десятую часть товаров, проходящих через госторговлю, продали в так называемых коммерческих магазинах по рыночным ценам, а годом позже — 39 процентов. Легко подсчитать: средний уровень цен в государственной торговле поднялся почти в четыре раза. В 1933–1936 годах карточки отменили, одновременно повысив цены на все виды товаров в 5,4 раза. Примерно так же развивались события в 1941–1946 годах, когда опять действовала карточная система. Нет оснований надеяться, что на сей раз получится иначе.
Прелесть карточек и талонов в том, что посредством их государству удается обеспечить минимальный паек всем и таким образом приглушить недовольство. Постоянный ползучий рост цен при свободной торговле тоже, понятно, не сахар, но тогда оздоровление экономики нельзя будет откладывать, волей-неволей придется отложить амбициозные затеи, поглощающие ресурсы страны. В этих условиях, чем черт не шутит, вдруг и профсоюзы наши вспомнят о прямых своих обязанностях. Покамест они призывают нас трудиться прилежнее, что, конечно, нелишне, хуже у них выходит с защитой интересов работников. В нашем варианте не обязательно фантастикой станет такая картина: при заключении коллективного договора профсоюз требует повышения зарплаты в меру роста цен. А трусит потребовать, так мы выберем другой профком, на дворе, слава Богу, гласность.
Предвижу возражение: что же мы тут выиграем, кроме нового витка инфляционной спирали? Не скажите. Сейчас все последствия товарного голода и гонки цен переложены на плечи потребителей. Когда прибавка денежных доходов аккуратно оседает на сберкнижках и в кубышках, то совершенно очевидно, что государство, не спросив нас, освободило себя от заботы о товарном покрытии этих сотен миллиардов рублей. Ресурсы труда, сырья, оборудования, которые следовало израсходовать для производства товаров под отложенные в сбережения рубли, государство безответственно истратило на какие-то одному ему известные цели, будь то несостоявшееся приоритетное развитие машиностроения, пагубная мелиорация, не принесшие пользы инвестиции в Нечерноземье, поддержка нежизнеспособных режимов за рубежом или что-то еще. А когда заработки станут расти в меру повышения цен, власть не в силах будет переносить удовлетворение платежеспособного спроса на потом, на те счастливые времена, в кои реализуются наполеоновского размаха программы — потребителю, что положено, отдай сегодня, сейчас. Наверняка поменьше будет дырявых бюджетов и трухлявых планов. А не обучатся планировщики по одежке протягивать ножки — скрытое банкротство казны станет наконец явным, понятным каждому.
Может, найдется тогда мужественный человек, который встанет перед телекамерой и объявит: «Братья и сестры, друзья мои! Государство неспособно вас накормить, обуть, одеть, да и не его это задача. Кормитесь-ка кто как умеет, а мы твердо обещаем одно: мешать больше не будем. Что в нашей власти, так это защитить крестьянина от агрессивного соседа, уберечь кооператора от бандита, заводского работника — от планов и ценных указаний». Это уже немало. Да что там, это много, очень много, ибо такой оборот дела и есть начало перестройки в экономике. Потом всякое нас ждет, и хорошее, и дурное, но вектор перемен будет нацелен к здоровому народному хозяйству.
К такому повороту не готовы пока ни власти, ни общество. Мы все еще рассчитываем, что государство как-то там извернется и обеспечит достаток товаров по стабильным ценам. А нет, так позовем других начальников — вон их сколько, кто обещает завтра удвоить зарплату, содержать матерей, пока детишки в школу не пойдут, всем выдать по даче и квартире. Этого не будет. Избежать расплаты за старые грехи и нынешнее бездействие нельзя. А вот смягчить последствия нерешительности и прямых ошибок в проведении перестройки можно и должно. Кое-какие резервы у нас, к счастью, остались, небольшой простор для маневра пока есть.
Предлагаю программу действий. Перестройку хозяйства не откладывать — отсрочка на три-четыре года смертельно опасна, объявленные чрезвычайные меры не оздоровят ситуацию, а лишь ухудшат ее. Проводить реформы немедленно и в полном комплекте, поскольку частные меры, даже очень хорошие, поодиночке не работают. Какие конкретно изменения нужны, мы знаем — как умел, я описал их. С чего начинать, тоже ясно: отмена директивных планов, переход к производству по заказам покупателей, раздача земли крестьянам, прекращение эмиссии, движение к вольным ценам.
Не хуже других понимаю, что трудно решиться на такое в сложившейся обстановке: ввязались в реформы — и прилавки опустели. Они все равно опустеют, поведем перестройку или нет, да каждому этого не объяснишь. Рынок надо оздоровлять в любом случае. Как подсчитали экономисты, чтобы упредить его окончательный развал, нужно выкачивать у населения дополнительно хотя бы 70 миллиардов рублей ежегодно. Достичь такого прироста выпуска товаров, реального, а не дутого, страна пока не в состоянии. Остается мировой рынок. Ширпотреб, который мы там покупаем за валютный рубль, продается внутри страны за десятку. Значит, надо изыскивать дополнительно на импорт потребительских товаров по 7 миллиардов валютных рублей в год. Деньги большие, но хотя конъюнктура на мировом рынке нам не благоприятствует, худо-бедно нынешняя выручка от внешней торговли составит 66 миллиардов.
Тут требуется внести ясность в один важный вопрос. В докладе на Съезде народных депутатов Н. И. Рыжков сообщил, что настоящих денег, свободно конвертируемой валюты мы выручим за год лишь 16 миллиардов, а затем привел раскладку, из которой следовало: на покупку товаров для народа средств нет. Достойно удивления, что никто из депутатов не поинтересовался: а где же остальная выручка? Как так вышло, что вывозим за год своего товара еще на 50 миллиардов валютных рублей и получаем за него фальшивыми деньгами, которых настоящие купцы к оплате не принимают? Кто так расторговался? Подать его сюда! Мы ломаем голову, как бы прибавить пенсион калекам, а он спустил богатства страны за пустые бумажки…
Такие вопросы на Съезде не прозвучали. Быть может, стоило бы провести на эту тему слушания в Верховном Совете? Для затравки разговора назову несколько цифр. По статистическим справочникам я подсчитал: мы платим за кубинский сахар-сырец до одиннадцати мировых цен, ежегодные переплаты все время колеблются вокруг трех миллиардов валютных рублей. Это полноценная валюта — ведь в обмен мы поставляем нефть, горючее, металл, древесину, зерно, которые можно продать хоть за доллары, хоть за фунты. Вот мы с вами и нашли три миллиарда рублей валюты из семи миллиардов, необходимых для оздоровления внутреннего рынка. И это только по одному товару и по одной стране. Желающие пусть продолжат поиски — обнаружатся вещи прелюбопытные.
В сущности, национальные экономические интересы принесены в жертву идеологическим постулатам. В отличие от ленинских времен сегодня наша Родина в открытую не рассматривается властью как база мировой революции, но если судить не по словам, а по делам, недра страны, ее богатства распахнуты, как никогда прежде, к услугам социалистического лагеря. На него падает две трети оборота внешней торговли. Вывоз туда нашего добра никого, впрочем, не осчастливил. Ну скажите на милость, пошли ли впрок кубинцам огромные деньги, которые мы вот уже десятки лет переплачиваем за сахар? На острове давно карточки. Я бывал в странах СЭВ — там убеждены, будто они нас кормят.
И перемен не предвидится. В программном докладе Н. И. Рыжкова, в разделе о внешней торговле, сказано: «Как и прежде, приоритетное внимание будет уделяться укреплению взаимоотношений с социалистическими странами…» Если так, на маневр валютой ради стабилизации потребительского рынка рассчитывать нечего. Но кто ж нам виноват?
Другая возможность — ограничить закупку техники. Экономисты настойчиво предлагают этот вариант, однако им однозначно ответили: такую политику мы проводить не будем, а кто думает иначе, тот хочет завоевать дешевый авторитет. Принято решение закупать не товары, а оборудование для их производства. Бесспорно, в нормальной обстановке так бы и надо действовать. Иное дело в условиях кризиса. Поможет ли нам чужая техника? Ее уже лежит на складах без малого на пять миллиардов рублей, она ржавеет, ее раскурочивают, а через два года после поставки фирмы снимают с себя ответственность за ее работоспособность. Вот взяли крупные кредиты в ФРГ на оплату оборудования для легкой и пищевой индустрии, а дальше? Из тысяч строек легкой промышленности в прошлом году планировали завершить всего-то 69, а и того не сделали — закончено 55. Разумно ли еще растягивать фронт строительства?
Кругленькие суммы можно выручать от продажи населению строительных материалов, а в магазинах — шаром покати (знаю, сам строю садовый домик). Выбрось на рынок в достатке кругляк, доски, цемент, кирпич — застройщики станут зарабатывать деньгу на производстве, сон забудут. Люди семейные, малопьющие — это же наша опора и надежда. Нет, строительные материалы опять отданы ведомствам, а им сколько ни дай, все мало, отблагодарят опять каким-нибудь БАМом или каналом.
Словом, резервы у страны есть. Все их надо подчинить проведению экономических реформ, чтобы получить отдачу уже через два-три года. Иначе и оборону проедим, и валюту, а в итоге окажемся опять у разбитого корыта.
Такова моя программа. В главнейших пунктах она расходится с предложениями титулованных экономистов. Действительно, с ноября прошлого года сложилось нечто вроде самоновейшего официального курса в управлении хозяйством. Он сильно отличается от первоначальных планов перестройки. До недавнего времени реформаторов упрекали в робости, непоследовательности и тут же давали благовидное объяснение: слишком, мол, влиятельны антиперестроечные силы, аппаратчики сводят на нет прогрессивные начинания, искажают объявленные сверху новые принципы. Сегодня ситуация, на мой взгляд, иная: сами решения, принятые на высшем уровне, в сумме своей образуют достаточно целостную, логически не противоречивую и, увы, слишком известную нам концепцию приказного регулирования хозяйства. Авторы ее словно сами не верят в идеи перестройки, опять подхлестывают, пинают вроде бы отвергнутую планово-командную систему: вывози в последний раз, яви на прощанье свое могущество, а там и за реформы примемся. Не вывезет. Не явит. Тогда не приспело ли время защищать перестройку от ее инициаторов?
Пусть никого не вводят в эйфорию посулы вернуться к реформам после оздоровления экономики. Эта затея обречена. Не исключено, что время, отпущенное для управляемого процесса перемен, уже истекло. Если я и ошибаюсь, запас исчисляется не годами — месяцами, хозяйство разваливается на глазах. Оздоровительные меры до реформ вместо реформ не пройдут. Потеряв темп, мы все равно начнем радикальную перестройку, другого шанса на спасение у нас просто нет, однако вынуждены будем перестраиваться в обстановке хозяйственного хаоса. Могли и не сделали — история не простит нам такого разгильдяйства.
1989 г.