Опасны не поражения и провалы — от них никто не застрахован. Гибельно неумение либо нежелание учиться на ошибках, косность мышления. Обреченность двенадцатой пятилетки, сверстанной в худших застойных традициях, ясна была экономистам еще до ее начала. Сегодня вряд ли сыщется серьезный исследователь, допускающий мысль о ее успехе. И тем не менее план, сковывающий реформацию хозяйства, так и не отброшен. Более того, выводы из горького опыта сделаны с точностью до наоборот: в перечне чрезвычайных мер, призванных оздоровить финансы, на первом месте стоит ужесточение планирования, усиление плановой дисциплины. За первые три года пятилетки при всех ухищрениях с розничными ценами план по выпуску потребительских товаров недовыполнен на 43 миллиарда рублей, теперь предписано сильно перекрыть задания. За прожитый период пятилетки производство непродовольственных товаров прирастало в среднем на 10 миллиардов рублей в год, а на один будущий год намечена прибавка в объеме 45–50 миллиардов. Можно, спрашивается, провести в жизнь такие сногсшибательные проектировки? Отчего бы нет. Передо мною репортерский отчет о совещании у заместителя председателя Совмина СССР В. Гусева. На ковер вызваны министры — решается, сколько товаров дадут их отрасли в будущем году. Министерство минеральных удобрений, мобилизовав резервы, готово увеличить объем производства ширпотреба с теперешних 600 миллионов рублей до 665. Министр Н. Ольшанский оглашает эти гордые цифры и ждет заслуженной похвалы — для отрасли такая продукция не по профилю, а смотрите, какой прирост. Ведущий, однако, не спешит с изъявлением восторгов: «Ну а если хорошо подумать, поискать, 700 миллионов можете?» Помявшись, повздыхав, министр соглашается: семьсот так семьсот. А что? Сделает.
Есть притча о новаторе. Пришел он на ферму и сообщил, что есть у него изобретение, благодаря которому удои от коровы повысятся с ведра до полутора ведер в день. Его спросили: а нельзя, чтобы два ведра? «Нет, — отверг автор. — Это будет одна вода». В нашем случае это будет вода роста цен — торг-то шел о приросте, исчисленном в миллионах рублей, а мы с вами уже видели, что такие приросты бесхлопотно достигаются при сокращении производства и продаж товаров в натуре. Простенький расчет показывает: даже если удастся исполнить увеличенный план 1989 года по ширпотребу хотя бы и игрою цен, потребительский рынок оздоровлен не будет — прибавки денежных доходов ныне опять сильно опередят рост товарооборота.
На план нынешнего года навешено множество других неподъемных заданий. В 1,3 раза растут бюджетные ассигнования в машиностроение. Продолжается финансирование гигантской программы модернизации той ветви промышленности, которая будет хранить, перерабатывать, расфасовывать и упаковывать будущее изобилие сельскохозяйственной продукции. Общая стоимость программы — 77 миллиардов рублей. По затратам это примерно пять БАМов, так что дефицита упаковки в обозримой перспективе не предвидится.
Начинается строительство колоссального нефтегазохимического комплекса в Тюменской области. Это еще 6–7 БАМов. В секрете от народа ведомства заключили сделки с иностранными фирмами о поставках оборудования. Тайна, однако, просочилась, и общественность энергично выступила против проекта. Много писано о возможных экологических бедах от новостройки. К свиньям собачьим экологию! До всякого разбирательства надо немедленно вычеркивать объект из плана — у страны нету таких денег, другие соображения уже неинтересны.
Мы прожили одиннадцать пятилеток и по натуральным показателям (а в них смысл планирования) не исполнили ни одной, успешно проваливаем двенадцатую. Какое чудо произойдет, что в виде исключения будут реализованы фантастические задания на нынешний год? Быть может, в материи плана содержатся какие-то новые, прежде упускавшиеся резервы? Простите за плохой каламбур, но в этой материи мы обнаруживаем прореху. На сессии Верховного Совета СССР, принявшей план, тогдашний министр финансов Б. Гостев сделал поразительное сообщение: «В связи с тем, что разработка бюджета осуществлялась исходя из плановых показателей экономического и социального развития на 1989 год, а темпы роста национального дохода несколько не достигают заданий пятилетки, будет получено меньше, чем намечалось, и денежных накоплений».
Понятно или не очень? Разъясняю. Когда верстают пятилетку, сразу делают и ее разбивку, то есть определяют задания на каждый год. По ходу дела выясняется, что достичь намеченного невозможно. Раньше в таких случаях поступали просто: план на очередной год сокращали сравнительно с первоначальной разбивкой (к чему планировать недостижимое?). Если уменьшенное задание не исполняли, план корректировали задним числом, подгоняя его под фактический результат. Выходило, будто все годовые планы успешно реализованы, а, значит, и пятилетка в целом. Окончательные итоги имели мало общего с исходной программой, но кто будет сличать цифры пятилетней давности с отчетом? С началом перестройки твердо объявили: этого обмана больше не будет, план на каждый год останется таким, каков он по первоначальной разбивке, — и баста. Именно так поступили при верстке плана нынешнего года, о чем и сообщил министр финансов.
То есть не считаясь ни с чем, депутаты проголосовали за прежние и даже увеличенные цифры, а теперь ты, Борис Иванович, профинансируй нам этот план. Ему бы возразить: раз национальный доход «несколько не достигнет», нет у меня таких денег, а на нет и суда нет. Как вам быть? А меня это не колышет — жить надо по средствам. Вон в Англии какие баталии в парламенте, когда утрясают бюджет. Спорьте и вы, где расходы поджать, какие проекты исключить, на то вы законодатели. Да только наш министр финансов — человек послушный, коль надо, вот вам бюджет с прорехой: «В результате недостаток финансовых ресурсов складывается в 36,3 миллиарда рублей». Ни одно живое существо не ведает, откуда взять эту сумму. Впрочем, с цифрой министр чуток слукавил. Чтобы дыра в бюджете выглядела сколько-то прилично, ее предварительно замаскировали: в доходы перевели 63 миллиарда рублей из ссудного фонда. Что это за фонд? А продукция печатного станка, других резервов у казны давно нет. Не считать же кредитным фондом триста с лишним миллиардов на сберкнижках — те деньги влачат жалкое номинальное существование.
Если мы суммируем прямой дефицит с замаскированным, выйдет, что для исполнения годового плана недостает ста миллиардов рублей, что равно 20 процентам расходной части бюджета. Каждая пятая проектировка, заложенная в план, обеспечена лишь воздухом, из коего сподручно фабриковать разве что воздушные замки.
Но и это еще не весь дефицит. Я уже докладывал читателю, что рекордная прошлогодняя прибавка национального дохода (25 миллиардов) есть миф. Между тем плановики и финансисты делили те миллиарды как настоящие: столько-то сталеварам, столько-то пивоварам. Распределяли-то они дым, или, лучше сказать, прилаживали на экономику повое платье короля, с комичной серьезностью объясняя публике, где какая складка ляжет. На нынешний год намечен новый рекорд: общий доход страны должен прирасти примерно на 40 миллиардов. Эти деньги считаются реальными и опять поделены в основном для финансирования плановых мероприятий. А ну как прибавка дохода снова окажется дутой, чисто ценовой? Для такого прогноза ныне больше оснований, чем прежде. Если в прошлом году, по нашему счету, доход не возрос, но и не снизился, то в первом квартале нынешнего, по моим прикидкам, он упал процента на два-три, хотя официальная статистика отважно объявила о его прибавке на четыре процента. Каким будет дефицит бюджета при таком развитии событий? Наконец, опыт показывает, что доходная часть бюджета при всех ухищрениях с ценами соблюдалась далеко не всегда, зато почти все осуществленные проекты обходятся дороже, чем намечали. Не диво, когда фактическая стоимость строек превосходит смету в два, три, даже в пять раз.
В конечном счете расстыковка между доходом и расходом перерастает в катастрофическую. Можно ли при такой раскладке выполнить план? Инвестиционный его раздел, разумеется, нет — это же опереточная программа. Лишь в виде исключения будет завершено строительство некоторых объектов из числа обязательных к вводу. Каких конкретно? События нетрудно предвидеть. Раз денег на все плановые стройки не хватит, какие-то надо обездолить, а какие-то финансировать сполна. Кто получит предпочтение? Можно не сомневаться: если дело ведет крепкая строительная организация, если успех обозначился и есть шансы закончить объект к исходу года, финансирование пойдет по потребности. Не худо будет и с проектами, опекаемыми важными начальниками — «свои» стройки они оголить не позволят. Таким образом, случайные факторы (ширина начальнического горла, сила подрядчика в данном регионе и т. п.) становятся решающими в инвестиционной политике. Вступят в действие не те мощности, которые более всего нужны народному хозяйству, а совсем другие. Система сработает случайным образом, с уверенностью можно сказать одно: задания по вводу мощностей опять будут провалены, объемы незавершенного строительства еще увеличатся. В нынешней пятилетке незавершенка подскочила на 30 миллиардов рублей и достигла астрономической суммы — полутораста миллиардов.
Это же проклятье божье: чуть завелась у страны копейка — строители в согласии с планом хватают ее и срочно закапывают в землю, омертвляют в фундаментах и стенах. Да разве так мы когда-нибудь будем жить богаче? Нельзя этого делать, убейте меня, нельзя, и все.
Объективности ради отмечу, что в перечне чрезвычайных оздоровительных мер значится и такая: сократить безмерно растянутый фронт строительства. Замысел не нов. Помню, в свое время Н. С. Хрущев поставил перед плановиками ультиматум: если те не прекратят распылять капитальные вложения, то лично он, руководитель государства, будет включать в титул каждую новостройку, без него не смей. И что? В ту пору было сто тысяч строек производственного назначения, сегодня — больше трехсот тысяч, причем на один объект в среднем приходится 12 строителей. Есть примеры и посвежее. В прошлом году действительно законсервировали приказом объекты стоимостью 24,2 миллиарда рублей, но другой рукой начали новостройки ценою в 59,1 миллиарда.
Инвестиционный сектор экономики перегрет, однако плановой указивкой, грозной директивой его не охладишь. Нужно снижать инвестиционную активность, спрос на капитальные вложения. Как этого достичь, экономистам надоело писать, а публике читать: желаешь строиться — на казенный каравай рот не разевай, заработай денежки сам. Но самофинансирование, как мы сто раз предупреждали, да кто нас слушает — гласность какая-никакая есть, со слышимостью пока швах, — самофинансирование немыслимо ввести изолированно, вне полного пакета экономических реформ. Если вы продолжаете планировать, какую продукцию предприятие обязано изготовить, тогда будьте любезны указать, кому ее отдать, с кого деньги получить. Значит, сохраняется дележка ресурсов по фондам. И пошло-поехало: нет свободной оптовой торговли предметами производственного назначения — нет и самофинансирования. Мало ли, что предприятие заработало деньги — на них ничего не купишь без фондов, карточек, жди, пока тебе выделят металл, цемент, кирпичи, оборудование.
В этих условиях самофинансирование даже вредно, ибо к бесчисленным казенным стройкам добавляются заводские (та самая щедринская рыба тюрбо). В 1986–1988 годах министерства и предприятия аж на 31 процент увеличили количество строек, планы по которым они утверждают самостоятельно. За один прошлый год объем сверхнормативного незавершенного строительства возрос в 1,6 раза. Ныне за первый квартал предприятия инвестировали на 45 процентов больше собственных средств, чем за тот же период прошлого года. А ведь в качестве одной из ключевых чрезвычайных мер по оздоровлению экономики правительство объявило сокращение количества строящихся объектов. Задумано одно, жизнь идет в обратную сторону — еще тоньше размазаны ограниченные ресурсы страны, рост незавершонки бьет все рекорды, траншей и фундаментов прибавляется столько, что мы уж и со счету сбились. Снова и снова мы убеждаемся: отдельные новации, вырванные из контекста экономических преобразований, не оздоровляют хозяйство, а еще более разлаживают его.
Того же свойства и другие чрезвычайные меры, которые предстоит провести до реформ. На содержание девяти тысяч убыточных предприятий в прошлом году казна выложила 5 миллиардов рублей. «Правительство, — заявил Н. И. Рыжков, — придерживается твердой позиции, что 1990 год должен быть последним для такого недопустимого… явления». Это возможно, но надолго ли? Разберемся. Далеко не всегда убытки свидетельствуют о малом усердии работников. В командной системе зачастую одним коллективам на роду написано приносить убытки, другие, так сказать, обречены на высокую прибыльность. Сейчас убыточны либо низкорентабельны сырьевые отрасли. Никто, однако, не доказал, что шахтеры, металлурги, лесозаготовители работают хуже всех — просто цены на их продукцию назначены такие, что едва покрывают затраты. С января 1991 года цены на сырье и топливо резко повысят и, скажем, добывать уголь станет столь же выгодно, как производить машины для добычи угля. Убыточных шахт действительно не будет, однако надо же понимать, что успех окажется чисто счетным, цифровым. Дальнейший ход дела я знаю наизусть. До следующего пересмотра оптовых цен (а он происходит раз в 10–15 лет) стоимость угля не изменится — цена записана в прейскурант, дороже никто не заплатит. Технику, конечно, тоже будут продавать по новым назначенным ценам, не дороже. Но разница в том, что под флагом обновления продукции изготовители снимут с производства теперешние машины — они останутся только в прейскурантах. Взамен предприятия станут выпускать якобы усовершенствованную технику, а на нее и цена новая. По нашим расчетам, ползучий рост цен на продукцию машиностроения — не менее 30 процентов за пятилетку. Уголь же вы не усовершенствуете, значит, и цену на него не поднимете. Но если топливо долгие годы в одной цене, а машины для его добычи стремительно дорожают, то ясно, что уже на втором и третьем году после тотального пересмотра оптовых цен шахты опять будут низкорентабельными, а затем и убыточными при самой лучшей работе коллективов. Так что же, прикрыть их? А чем топить?
Если уж на то пошло, закрывать надо не убыточные, а рентабельные заводы. Производство комбайнов, тракторов и прочей излишней техники очень даже прибыльно. Изготовители разоряют страну, но их-то и ставят в образец иным-прочим.
Стабильность оптовых цен — это легенда. На деле мы более или менее успешно поддерживаем бросовые цены на сырье, давно потеряв контроль над ценами в обрабатывающих отраслях, где номенклатура продукции быстро меняется. Этот порок неискореним, пока мы не перейдем к установлению цен по согласию между товаропроизводителями и покупателями. Лучшего инструмента, чем рынок, человечество не изобрело — товар стоит не столько, сколько насчитали чиновники, а сколько за него готов выложить покупатель. Тогда не понадобится приказом закрывать убыточные предприятия, они сами закроются, будучи неконкурентоспособными на рынке. Нужен, следовательно, не очередной пересмотр цен сверху, а изменение самого принципа их определения, то есть глубокая реформа ценообразования. Это ключевой пункт перестройки. Без такой реформы мы шагу не ступим в экономических преобразованиях, объявленное снятие с казенного кошта убыточных предприятий останется благим пожеланием либо бухгалтерской операцией, создающей видимость успеха.
Баланса между деньгами и товаром мыслимо достичь и без роста производства товаров — достаточно сократить денежные доходы населения. В нынешней чрезвычайной обстановке правительство предписало покончить с выплатой незаработанных денег. Четыре наших экономических ведомства направили на сей счет предприятиям директиву, остроумно названную одним из делегатов недавнего Съезда народных депутатов письмом банды четырех: отныне зарплата не может расти быстрее, чем производительность труда. Вроде бы ограничение справедливое, однако в плановой, нетоварной экономике связь между этими величинами примерно такая же, как между огородной бузиной и киевским дядькой. Допустим, те, кто делает ракеты, перекрывает Енисей, выпускает станки, поднимут производительность труда на десять процентов, а среднюю зарплату — только на пять. Соотношение замечательное — любой скажет, что тут-то уж розданы честно заработанные рубли. Но чем, каким товаром подкреплена скромная пятипроцентная прибавка зарплаты? Дополнительными ракетами, станками, перекрытым Енисеем, то есть продукцией, которая в магазины не поступает, на внешний рынок, где ее можно бы обменять на потребительские товары, она не пробивается. Заслуженная прибавка к жалованью останется голенькими деньгами, ибо масса потребительских товаров не приросла. С другой стороны, в швейной, например, промышленности, где зарплата занимает всего-навсего пять процентов в стоимости товара, смело можно бы увеличивать заработки в обгон производительности труда, лишь бы это стимулировало увеличение производства — ведь здесь создается продукция, необходимая для выкачивания розданных населению рублей.
Как видим, строжайший контроль за ложным соотношением ни на шаг не приблизит нас к утолению товарного голода. К тому же запреты совсем просто обойти. Производительность труда измеряют у нас по выпуску продукции в рублях в расчете на одного работника. Поднимите цены на продукцию — производительность при тех же затратах труда подскочит, что послужит законным основанием для повышения зарплаты. Фактически письмо четырех ведомств ввело еще один стимул к гонке цен, но никоим образом не ограничило роста денежных выплат. Напротив, отчеты показывают: после введения нового правила рост зарплаты ускорился.
Жизнь не обманешь. С увеличенной получкой работник приходит на потребительский рынок и видит, что цены там поднялись, товары исчезают из продажи. Чтобы прокормиться, он найдет способы вырвать новую прибавку к зарплате, с которой явится на еще более дорогой и скудный рынок. Действует знаменитая инфляционная спираль. Введенное ограничение зарплаты означает попытку переложить тяготы инфляции и товарного голода на плечи трудящихся. Из финансовых трудностей нам предлагают выйти за счет снижения жизненного уровня. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что только в этом смысле и реалистична вся объявленная правительством программа оздоровления экономики.