При всем своем значении научно-технический прогресс не единственная забота народного хозяйства. Почти три четверти всех затрат в производстве промышленной продукции падает на сырье, материалы, топливо и энергию. Мы, люди пожилые, помним захватывающие лозунги времен нашей юности: догнать и перегнать передовые в техническом отношении страны по производству чугуна, стали, цемента, по добыче угля, нефти… Тогда нам представлялось: вот достигнем этого и будем всех богаче, всех сильнее — уж распорядиться-то немереными ресурсами дело нехитрое.

По расчетам академика Н. Федоренко, на единицу конечного продукта в СССР тратится стали в 1,75, цемента — в 2,3, минеральных удобрений — в 1,6 раза больше, чем в США[3]. «За последние 20 лет (1960–1980 гг.) экономические результаты производства, отражающие эффективность использования ресурсов, имели нежелательную динамику… — пишет академик. — Материалоемкость продукции выросла на 3,4 процента… Каждый процент прироста национального дохода в девятой и десятой пятилетках требовал увеличения… материальных затрат на 1,2 процента… Доля интенсивных факторов в общем приросте национального дохода составляет 25 процентов против 40 в 1960 г.»[4].

Как видно из отчетов за 1983 год, на сопоставимую единицу национального дохода наша страна добывала или производила нефти — в 2,2, чугуна — в 3,7, стали — в 3, цемента — в 2,9 раза больше, нежели США[5]. Поворот к эффективности в том, в частности, и состоит, что надо тратить меньше сырья на единицу продукции. С этим прицелом сверстаны все наши планы. Так, в нынешнем году дополнительная потребность народного хозяйства в топливе, энергии, прокате черных металлов почти на 60 процентов должна быть удовлетворена за счет экономии. Не будет экономии — не удастся исполнить и задания по выпуску продукции, ее не из чего будет делать.

Эти жизненно важные задачи эксперимент оставляет в стороне.

Мы с вами разбирались с причинами роста запасов в новых условиях. Но что такое запасы? Это сырье и материалы, выключенные из хозяйственного оборота или просто ненужные. Упор на количественные приросты, как мы опять же выяснили, стимулирует избыточное производство моторов, станков и прочего добра, на которое уходит продукция сырьевых отраслей.

Но если даже отвлечься от этих глобальных вопросов и предположить на минутку, будто любая продукция нужна, то все равно экспериментирующим коллективам сейчас нет резона снижать расход материалов на изделие. Скорее наоборот. Мне не раз доводилось бывать на ярмарках отходов (их проводят снабженческие организации). Сюда поступают с предприятий, например, обрезки листа по квадратному метру и больше. Из них можно выкраивать либо штамповать полноценные детали, однако покупателей негусто. Ясно, что утилизация отходов требует добавочного труда. Зачем спасать, когда можно списать? Приростов производства легче достичь при расточительном расходе материалов.

Народное хозяйство пойти на это не может. Вот почему рядом с экспериментом пришлось задействовать особое управление материалоемкостью продукции. Словом, повторяется история с техническим прогрессом: раз эксперимент к нему не побуждает, давайте управлять им посредством отдельной системы мер.

И снова все надежды на силу директивы. По принятому порядку предприятиям ежегодно утверждаются нормы расхода основных материалов на одно изделие. Но, как уже сказано, видов изделий — 24 миллиона и на каждое идет необязательно один материал. Стало быть, надо пересматривать сотни и сотни миллионов норм ежегодно. Немыслимо представить себе сверхорган, способный исполнить эту работу. Подготовку норм приходится доверять предприятиям.

Что из этого выходит, рассказал как-то на коллегии Госснаба один из руководителей Красноярского управления снабжения:

— В строительных организациях, которые сооружают Канско-Ачинский топливно-энергетический комплекс, примерно две тысячи специалистов готовят заявки на материалы. И все хотят нас обмануть — завышают нормы расхода, чтобы потом не бедствовать. Чтобы уличить их, контролер должен заново повторить все расчеты. Где же взять штаты? Принимаем заявки на веру.

Несколько лет назад у меня произошел спор в печати с отдельными руководителями из Кемеровской области как раз о достоверности норм. Многие, возможно, помнят, что кемеровцы выступили тогда с инициативой: всемерно экономить топливо и энергию. В шахтерском краю знают, легко ли эти богатства достаются. Почин одобрили, а вскоре область отрапортовала и об успехах. Но как измерили успех? Да очень просто: сперва инициаторы выхлопотали явно завышенные нормы, а затем начали лихо отсчитывать от них экономию. В действительности же в тот год расход электричества, топлива, тепла на единицу продукции даже возрос. После публикации расчетов мне ответили в том смысле, что перерасход не считается перерасходом, если норма утверждена где надо.

В любом случае управление материалоемкостью — проблема не чисто экономическая, а еще и нравственная, даже в первую очередь нравственная. Расскажу опять обыденную историю. Не так давно мне поручили разобраться с приписками на автотранспорте. Шоферы — одна из самых массовых профессий, и едва ли не большинство их вынуждено ловчить. Платят им с тонно-километра. Перевез, допустим, водитель за день сто тонн на расстояние десять километров — он исполнил тысячу тонно-километров, за что и получит. Представьте, работает бригада шоферов на одинаковых машинах, и нашелся среди них один, кто взял да и приписал себе лишние ездки. Он по бумагам передовик, у него высокий заработок. Соблазн для других? Конечно. Минул месяц. Плановики с нормировщиками подбивают итоги и видят: вот хорошо-то — на этих машинах можно два задания выполнить. А коли так, пора пересматривать нормы труда. Сказано — сделано. Теперь, если приписок больше не делать, заработок упадет, поскольку тонно-километр ценится дешевле. Чтобы не потерять в зарплате, в мифических ездках надо отчитываться и тому, кто отродясь ловкачеством не занимался. Расхождение между отчетами и реальными перевозками растет год за годом и достигло фантастических высот. В некоторых транспортных организациях на исполненный тонно-километр приходится три липовых.

Приписать лишние тонны и километры нетрудно — клиент подмахнет путевой лист не глядя. А как быть с горючим? Не истратишь его — тут и дураку понятно, что перевозок не было. От этой улики надо избавиться. Подвернулся частник — прекрасно. А нет, так можно и в канаву слить. Расходную норму уменьшают, а горючее опять лишнее.

Когда вся эти механика была опубликована, я получил множество писем — в основном от шоферов. В почте содержались факты убийственные. Не все шоферы получают с тонно-километра. Некоторым платят за часы труда. Расход горючего, казалось бы, не может зависеть от того, действует сдельная или повременная оплата. Между тем, как сообщил читатель из Минска, в Министерстве автомобильного транспорта Белоруссии одинаковые машины на одинаковую работу при почасовой оплате водителей сжирают в 3 раза больше горючего. Секрет раскрыл читатель из Баку: «Я сам шофер. Лет пятнадцать назад на машину «ЗИЛ» планировали расход 120 граммов горючего на километр. Теперь норма уменьшилась наполовину, а водители не стеснены нехваткой топлива. Сократите норму хоть до 30 граммов — шофер и в нее уложится. Выручит приписка. У нас как-то подсчитали: по документам выходит, что каждый ботинок, вывезенный с обувной фабрики, весит 12 килограммов». Шоферам же на почасовой оплате приписки ничего не дают, поэтому отчитываются они в истинном расходе горючего.

Да ведь это растление душ! Вчерашний десятиклассник поступил на автобазу — а ему горючее по такой норме. Вины за ним никакой — он еще в детсад ходил, когда норма утвердилась. Как он в нее уложится? С первого рейса ловчить? Чего ради? Не гребут шоферы деньги лопатой, уверяю вас. Рабочий человек за свои кровные, заработанные нелегким и небезопасным трудом, обязан еще и химичить с путевыми листами.

Глянем на дело и с другой стороны. По оценкам экспертов, не менее 4 миллионов тонн казенного топлива перекочевывает за год в баки частных легковушек. Например, в Нижневартовске, Нефтеюганске, Мегионе, Лабытнанги и Надыме зарегистрировано больше 10 тысяч частных машин, около 3 тысяч мотоциклов, в тех краях повальное увлечение моторными лодками… и нет ни единой заправочной колонки. На чем же эти моторы крутятся? А что? Лучше частнику, чем в канаву.

Это ли не нравственный конфликт? Иной теоретик по полочкам разложит стимулы к труду — справа материальные, слева моральные. Любо-дорого посмотреть. Меж тем граница-то между ними зыбкая, призрачная. Честно заработанный, законно потраченный рубль должен приносить человеку, быть может, не меньше самоуважения и почета, чем награда. У рубля две стороны. На одной номинал, на другой герб отечества — символ всего, что нам дорого и свято. На оборотную сторону почаще бы надо заглядывать экономистам, когда они проектируют хозяйственные модели — хоть ту же систему управления материалоемкостью.

История с шоферами, конечно, редкостная, можно сказать, исключительная: с одной стороны, действуют нереально жесткие нормы, а с другой — миллионы тонн бензина утекают неведомо куда. Но и в иных не столь прозрачных ситуациях сколько угодно расточительства по нормам. Расскажу об одном нашумевшем деле. В подмосковном городе Подольске действовала преступная шайка во главе с неким Ивановым, человеком без определенных занятий. Агенты подпольной фирмы разъезжали по стране и заключали договоры с текстильными предприятиями на поставку запасных частей к оборудованию от имени колхозных подсобных цехов. Половину выручки организаторы аферы сдавали в колхозные кассы, другую половину присваивали. Только за три года они получили наличными больше миллиона рублей. В ходе следствия было выявлено свыше 500 подставных лиц, которые за мизерную мзду расписывались в платежных ведомствах. Главарь фирмы построил себе два особняка, купил четыре легковых машины, завел личного шофера, телохранителей.

В действительности никаких подсобных цехов не существовало — жулики лишь обговорили право пользоваться колхозными печатями и бланками. Откуда же бралась продукция? Теперь это не секрет. Запчасти изготовлялись в цехах подольских предприятий.

Из показаний У. Абдульманова, слесаря Подольского механического завода имени Калинина:

— Иванов давал мне образец изделия и указывал, сколько штук ему надо. Тут же мы обговаривали и плату. Всего я получил от него шесть тысяч рублей. Детали мы делали в цехе. Материалы я доставал на складе. Однажды Иванов заказал мне пружины. Я платил по три рубля за бухту проволоки весом сто двадцать килограммов с условием, что кладовщик сам и привезет проволоку. Готовые пружины я упаковывал в ящики. С завода ящики вывозил на машинах — нанимал наших шоферов. Платил им по десять рублей за ездку. Сам в кабину садился уже за проходной.

Из показаний Г. Чижиковой, бывшей руководительницы диспетчерского бюро цеха:

— Слесаря часто оставались работать вечерами и ночью — якобы им это разрешил заместитель начальника цеха Дедов. Как объяснил мне мастер Баженин, они выполняли заказы другого участка.

Как видите, на глазах честного народа растаскивали завод, а обнаружили это лишь следователи по особо важным делам Прокуратуры СССР. И что интересно: предприятие из года в год отчитывалось в экономии материалов.

Два года шло следствие по этому делу, еще два года продолжался уголовный процесс. После приговора я решил побывать на заводах, где клепали левую продукцию, и попросил участвовать в проверке специалиста Мосглавснаба А. Осипова. Надо же случиться такому: за два-три дня до нашего приезда на этом же заводе опять произошло ЧП — несколько должностных лиц были арестованы в тот момент, когда они, сорвав пломбу, вытаскивали из кузова вывезенные с завода швейные машинки. Как установил мой спутник, в заводской отчетности машинки не значились, и если бы ворюг не схватили за руку в городе, пропажа сошла бы незамеченной. По моей просьбе А. Осипов попытался изучить систему учета материальных ценностей, но к концу второго дня работы в отчаянии опустил руки — одни и те же ценности значатся в неодинаковых количествах в разных документах.

— У нас массовое производство, проследить за каждым изделием невозможно, — объяснил главбух завода Э. Урбанский. — Воров надо ловить вне завода. Ведь где-то они сбывают товар.

Что называется, полная капитуляция. Впрочем, кое-что выяснить удалось, когда мы проанализировали расходные нормы. Попрошу читателя вникнуть в скучные цифры. В предыдущем году на каждый миллион рублей стоимости швейных машинок по норме полагалось тратить 3,5 тонны полистирола, а фактически израсходовали 2,1 тонны. Спрашивается, какую норму следовало утвердить на очередной год? Как будто ясно, не выше фактического расхода, иначе норма толкала бы на расточительство, не так ли? Не так. Ее по настоянию завода установили на уровне 3,6 тонны. На деле израсходовано 2,4 тонны. Теперь глядите, что выходит: удельный расход полистирола возрос за год с 2,1 до 2,4 тонны, а сравнительно с нормой образовалась экономия. Обеспечен красивый рапорт, обеспечены премии за бережливость. Та же картина с расходными нормами на полиэтилен, прокат черных металлов, медь и многое другое. Завод бойко торгует дефицитными материалами, их по-прежнему растаскивают — охрана редкий день не задерживает «несунов». Сходные факты мы обнаружили на заводе «Аккумулятор», где также в свое время орудовали деятели, пребывающие сейчас в местах не столь отдаленных.

Как ни крути, а рановато сдавать в архив скандальное подольское дело. Из него надо еще сделать выводы. Разумеется, по большому счету мы все совладельцы общего богатства страны. Расточители в конечном счете обкрадывают каждого из нас. Однако «общий котел» слишком велик, чтобы работник повседневно ощущал связь между личной выгодой и бережливостью в масштабах народного хозяйства. Порок обособленной системы управления материалоемкостью я вижу именно в этом — расходуется добро казенное, вроде как ничье. Сумма, проставленная в ведомости на зарплату, мало зависит от того, насколько рачительно хозяйствовал данный коллектив и конкретный работник.

Раз экономический эксперимент этой задачи не решает, нужен иной хозяйственный механизм: бережливость должна умножать тот конечный результат, за счет которого живет и благоденствует каждый член производственного коллектива.

Можно продолжить перечень частных задач, кои без видимого успеха решаются сегодня по отдельности, вне связи с общей системой управления производством. Вот, скажем, на заводах, которые проводят эксперимент, я задавал десяткам работников одинаковый вопрос: какие права предприятию недоданы? И знаете, в чем руководители больше всего ущемлены? Не дано им право по своему усмотрению определять численность управленческого аппарата, вот ведь горе. Тут же вам представят расчеты: когда бы ежегодные задания Министерства финансов касательно сокращения штатов исполнялись, сегодня в заводоуправлении работал бы один директор. Это бесконечно остроумно, и все же симпатии мои на стороне Минфина, который многие годы в одиночку сражался с разбуханием штатов. Вернее, если употребить щедринское выражение, не столько сражался, сколько был сражаем — в чем нет дефицита, так это в администраторах.

Штатное расписание мыслимо доверить дирекции опять же только хозрасчетного коллектива. Держать нахлебников кому охота. А главное, и незачем. Мы с вами убедились: немыслимо сочинить достоверные заявки на материалы до того, как получен план производства; немыслимо составить сотни миллионов расходных норм и проконтролировать их, немыслимо втиснуть в план каждое телодвижение творцов технического прогресса. Но ведь всю эту работу управленцы совершают, посрамляя трудолюбием самого Сизифа. Если же отобрать у Сизифа камень, он, вероятно, делом займется.