Московский журнал, 1791, ч. III, кн. 3, с. 227-238. Подпись: И. Temora (приложение).
Иван Иванович Дмитриев (1760-1837), поэт-сентименталист, друг Г. Р. Державина и Н. М. Карамзина, создал в 1788 г. первое в русской поэзии стихотворение на сюжет Оссиана. Дмитриев, в то время офицер, находился по случаю войны со Швецией в Финляндии, где его окружала "новая... природа, дикая, но оссияновская, везде величавая и живописная: гранитные скалы, шумные водопады, высокие мрачные сосны..." (Дмитриев И. И. Взгляд на мою жизнь. М., 1866, с. 50). С рассказом об Оскаре и Дермиде Дмитриев познакомился по французскому переводу "L'amour et l'amitie" ("Любовь и дружба") в сборнике "Choix de contes et de poesies erses, traduits de l'anglois" (pt. II. Amsterdam-Paris, 1772, p. 60-63). По-видимому, он также пользовался переводом Летурнера, откуда взял имя Оскар (в Choix... - Toskar) и некоторые детали. Переложение И. И. Дмитриева весьма вольное; вводная часть (до строки "Внемли: я петь стихи печальные хочу") и заключение принадлежат исключительно русскому поэту. "Любовь и дружество" попало в число произведений, отобранных Карамзиным "по собственному его произволу" из бумаг Дмитриева для опубликования в "Московском журнале" (см.: Дмитриев И. И. Взгляд на мою жизнь, с. 69). Сам Дмитриев не включал стихотворение в свои сборники и в дальнейшем поэм Оссиана не перелагал, хотя одобрял обращение к ним молодых поэтов, в частности Н. Ф. Грамматина (см. ниже, с. 562).
Капнист В. В. Избр. соч. Л., 1941, с. 249-265. Отрывки: Гимн к солнцу слепого старца Оссиана ("О ты, катящеесь над нами...") - Аониды, 1796, кн. I, с. 127-130; "Я видел сам огромные Балклутские башни..." - Чтение в Беседе любителей рус. слова, 1815, чт. XVIII, с. 40-41 (включено в "Краткое изыскание о гипербореанах и о коренном российском стихосложении. Соч. Вас. Капниста"). Печатается по автографу (Центр, науч. б-ка АН УССР, Киев). Carthon.
Василий Васильевич Капнист (1758-1823), поэт и драматург, обратился к переложению Оссиана в 1790-е годы. Впоследствии, готовя "Картона" к изданию, он написал предисловие, которое начинал так: "Весьма давно, вникая в коренное народное русское стихосложение, поражен был я красотою его и, сожалея, что отечественное богатство сие коснеет в презрении, сочинил "Изыскание о гипербореанах"; в переводе поэмы Оссиановой "Картона", который должен был сопровождать оное, поместил для образца несколько родов русского стихоразмерения" (Капнист В. В. Собр. соч. в 2-х т., т. II. М.-Л., 1960, с. 7). Своему переложению Капнист предпослал выписку из вступительной статьи Летурнера к французскому переводу Оссиана: "Les poemes d'Ossian et des anciens bardes sont en prose mesuree. Us gardoient la rime pour les morceaux lyriques dont ils semoient leurs ouvrages, et qu'ils chantoient en s'accompagnant de la harpe, pour couper leurs recits et reveiller leurs auditeurs. Page XVIII. Tome ler. Поэмы Оссияна и древних бардов сочинены мерною прозою. Они употребляли рифмы в лирических стихах, кои мешали в творения свои и пели, сопровождая арфою, чтоб рассекать повести их и возбуждать внимание слушателей". Создавая свое переложение, Капнист, помимо перевода Летурнера, пользовался также английским текстом или другим более близким переводом, возможно немецким. В нервом письме С. С. Уварову "о эксаметрах" он сообщал, что показывал "Картона" М. М. Хераскову и Н. М. Карамзину. "Они благосклонно приняли попытку мою, но я все не отваживался передать плод оной книгопечатному тиснению, опасаясь, дабы лютые критики не взяли и самого меня в их мучительные тиски" (Капнист В. В. Собр. соч., т. II, с. 192). Опасения были связаны с включенной в переложение имитацией "простонародных" размеров. В 1796 г. Капнист решился опубликовать лишь заключительный отрывок "Гимн к солнцу", написанный каноническим четырехстопным ямбом. Только спустя двадцатилетие появился второй отрывок в составе статьи, которою Капнист, как он писал в цитированном предисловии, стремился "доказать, что русский размер стихов имеет существенные преимущественные красоты пред стихосложением древних и новейших народов, и тем надеялся возбудить ревность искуснейших соотечественных пиитов к обогащению словесности нашей драгоценною собственностию" (там же, с. 7). Приведенный здесь монолог Фингала о Балклуте, состоящий из двух частей, написанных различными размерами, должен был наглядно продемонстрировать, "каким образом русского коренного состава стихи могут по произволу сливаться с ямбическими, ныне с общеупотребляемыми стихами" (там же, с. 180).
Над своим переложением "Картона" Капнист работал до середины 1810-х годов, внося изменения в текст и. в частности, перелагая рифмованными стихами некоторые отрывки, написанные белым стихом. Эта заключительная правка, содержащаяся в киевской рукописи, до сих пор в печати не учитывалась и воспроизводится здесь впервые (характеристику киевской рукописи см.: Изв. АН СССР. Сер. лит. и яз., 1980, т. XXXIX, Э 5, с. 410-411).
В конце 1813 г. Капнист переслал "Картона" Г. Р. Державину для прочтения в Беседе любителей русского слова. 30 декабря Державин отвечал ему: "Картона вашего... при будущем домовом собрании членов Беседы предложу для прочтения. Не знаю, что скажут о Картоне, поелику многие подражания Оссиану нам представлены" (Державин. Соч., т. VI, СПб., 1871, с. 279). По-видимому, чтение не состоялось, и поэма при жизни Капниста полностью не была издана.
Приятное и полезное препровождение времени, 1795, ч. VI, с. 117-119 Подпись: Всл. Пшкн. - The Songs of Selma (отрывок).
Василий Львович Пушкин (1770-1830), поэт карамзинского направления, друг И. И. Дмитриева, которого считал своим учителем, дядя А. С. Пушкина, начал печатать свои стихи в 1793 г. С поэзией Оссиана он знакомился по французскому переводу Летурнера и свое переложение "Колма" снабдил примечанием: "Опыт сей сделан по просьбе одного приятеля, желавшего видеть в стихах Оссиановы песни: но едва ли их течение и гармония не противятся стихам".
Аониды, или Собр. разных новых стихотворений, кн. II. М., 1797, с. 279-280. - Dar-thula (начало).
Петр Сергеевич Кайсаров (1777-1854), воспитанник Московского университетского благородного пансиона, сделавший впоследствии служебную карьеру и окончивший жизнь сенатором и действительным тайным советником, в молодости был близок кругу московских литераторов-сентименталистов. В эти годы Кайсаров писал стихи и много переводил. В его поэзии отчетлива выделяются два направления: анакреонтическое и сентимеитально-меланхолическое; к последнему относится и переложение отрывка из Оссиана (см.: Резанов В. И. Из разысканий о сочинениях В. А. Жуковского. СПб., 1906, с. 232-240).
Аониды, или Собр. разных новых стихотворений, кн. III. М., 1798-1799, с. 307-311. Подпись: Вшслвцв. Печ. по: Новости. 1799, кн. II, июнь, с. 106-109, с восстановлением пропущенного стиха 28 по первой публикации. Berrathoa (приложение).
Стихотворение предположительно приписывается Михаилу Михайловичу Вышеславцеву (род. 1758), который в 1787-1793 гг. преподавал иностранные языки в Троицко-Сергиевской семинарии и в 1790 г.-начале 1800-х годов выступал как переводчик французских авторов. Создавая "Минвану", Вышеславцев, по-видимому, опирался на прозаический перевод Кострова. В начале XIX в. стихотворение неоднократно перепечатывалось в антологиях русской поэзии.
Сев. вестник, 1805, ч. VII, сент., с. 316-332. Печ. по: Талия, или Собр. разных новых соч. в стихах и прозе, кн. I. СПб., 1807, с. 61-77. Comala.
Александр Петрович Бенитцкий (или Беницкий, 1780-1809), писатель весьма разносторонний, выступавший как поэт, беллетрист, критик, драматург и переводчик, начал печататься в 1805 г. "Комала", явившаяся второй его публикацией, сопровождалась примечанием: "В одном из немецких периодических изданий находится сия пиеса стихами, разделенная на явления; я сделал подражание с перевода г-на Костровая (по-видимому, Бенитцкий имел в виду немецкое переложение: Comala, ein dramatisches Gedicht nach Ossian. Von Ludwig von Gohren. - Eudora, 1803, Bd I, N 8). В 1806 г. Бенитцкий вступил в Вольное общество любителей словесности наук и художеств, а в 1807 г. издал альманах "Талия", заполнив ею в значительной мере своими произведениями. Здесь была напечатана заново отредактированная "Комала", сопровождавшаяся переложением П. С. Политковского "Смерть Гидаллана" (см. ниже). Незадолго до преждевременной смерти от чахотки Бенитцкий вместе с А. Е. Измайловым основал издание органа Вольного общества - журнала "Цветник" (1809-1810), где, в частности, опубликовал "Балклуту" (1809, ч. III) - стихотворное переложение отрывка из поэмы Оссиана "Картон".
Талия, или Собр. разных новых соч. в стихах и прозе, кн. I. СПб., 1807, с. 77-84.- The War of Caros (отрывок).
Патрикий Симонович Политковский (ум. 1830), поэт и переводчик, член Вольного общества любителей словесности, наук и художеств, еще в 1803 г. опубликовал стихотворное переложение "из творений Оссиановых" "Сельмские песни" (Новости русской литературы, ч. VI). "Смерть Гидаллана" была им, по-видимому, создана по совету Венитцкого как продолжение "Комалы", помещенной в той же книге "Талии" (см. выше). Вслед за Бенитцким Политковский опирался на прозаический перевод Кострова.
Сев. вестник, 1804, ч. I, Э 1, с. 65-69. Подпись: Г-чь. Печ. по: Гнедич Н. Стихотворения. СПб., 1832, с. 157-163. - Berrathon (начало и конец).
Общественные и художественные идеалы поэта Николая Ивановича Гнедича (1784-1833), чьим основным жизненным трудом явился перевод "Илиады" Гомера, влекли его к народному творчеству, проникнутому духом героизма и патриархальности. Одним из первых проявлений этого было обращение его в молодые годы к поэзии Оссиана, с которой он знакомился, по-видимому, по французскому переводу Летурнера. В "Последней песне Оссиана" Гнедич объединил лирические фрагменты, составляющие начало и конец поэмы "Бератон", в целостное произведение и обращался с известным ему текстом довольно свободно. В примечании к одной из рукописных редакций он специально указывал: "Это не перевод, но подражание Оссиану" (Чтения в О-ве ист. и древностей российских, 1868, кн. 4, отд. V, с. 69). Для переложения Оссиана Гнедич избрал стихотворный размер, имитирующий народный стих. В примечании он писал: "Мне и многим кажется, что к песням Оссиана никакая гармония стихов так не подходит, как гармония стихов русских" (Сев. вестник, 1804, ч. I, Э 1, с. 65).
Позднее Гнедич отказался от этого мнения и в 1818 г. выражал сожаление, что "величавую музу" Оссиана "одевал... не к лицу сельскою одеждою музы русской"; он пришел к выводу, что "народный стих русский, имеющий отличительную, резкую особенность, не свойствен барду Шотландии" (Чтения в О-ве ист. и древностей российских, 1868, кн. 4, отд. V, с. 55-56). Гнедичу принадлежит также переложение "Красоты Оссиана, или Песни в Сельме" (Сев. вести., 1804, ч. II; 1805, ч. VI), которое сопровождалось примечанием: "В стихах сих многого не найдут того, что есть в Песнях в Сельме, но многое найдут, чего нет в них. Скажу (но, может быть, эта смелость мне и непростительна), что я хотел только все красоты Оссиана слить в эти песни и в них одних хотел показать, каков Оссиан" (там же, ч. II, Э 4, с. 100). Очевидно, Гнедич все же остался недоволен "Красотами Оссиана", потому что впоследствии не включил их (в отличие от "Последней песни") в издание своих "Стихотворений" (1832).
Поэтический образ оссиановского мира Гнедич создал в послании "К К. Н. Батюшкову" (см. выше, с. 450), перекликающемся со стихотворением Батюшкова "Мечта".
Утренняя заря, 1806, кн. IV, с. 44-57. Печ. по: Грамматик Николай. Стихотворения, ч. II. СПб., 1829, с. 187-197. - Conlath and Cuthona.
Николай Федорович Грамматик (1786-1827), поэт и филолог, составитель "Нового английско-российского словаря" (ч. I. M., 1808), занимался стихотворными переложениями поэм Оссиана на протяжении всей своей сравнительно недолгой творческой жизни. Первые опыты относились ко времени учения Грамматяна в Московском университетском благородном пансионе (1802-1807), и они уже тогда, по-видимому, привлекли внимание и вызвали одобрение И. И. Дмитриева, первооткрывателя Оссиана для русской поэзии. Позднее, посвящая Дмитрневу переложение "Картона", Грамматин утверждал:
Ты, что кротким ободрением
В грудь бессильную вдохнул мою
Силу, твердость, духа мужество
Состязаться в песнопении
. . . . . . . . . . . . . . . .
С Оссианом нежным, пламенным
Се - начатки дерзка подвига,
Робкой музою предпринята
По твоим советам, Дмитриев!
(Грамматин Н. Стихотворения,
ч. II, с. 137).
Отвечая на посвящение, Дмитриев писал 21 марта 1820 г.: "... мне очень нравплис'ь и первые ваши опыты, и я не однажды убеждал вас к продолжению оных" (Дмитриев И. И. Соч., т. Л. СПб., 1895, с. 262). Уже в 1804 г. в сборнике произведений воспитанников пансиона "И отдых в пользу" Грамматин поместил "Видение Коннала" (отрывок из "Фингала", кн. II). Затем через два года в другом сборнике пансиона появились "Конлат и Кютона". Далее последовали отрывки пз "Сельмских песней" в "Утренней заре" (1807, кн. V) и "Вестнике Европы" (1808, ч. XLII); полный перевод поэмы вошел в сборник стихотворений Грамматина "Досуги" (кн. I. СПб., 1811). В 1808 г. было опубликовано переложение отрывка из "Картона" - "Клессамор" (Вести. Европы, 1808, ч. XLII); полностью Грамматин перевел поэму, по-видимому, около 1820 г., а напечатана она была только в посмертном издании его "Стихотворений" (1829). Здесь же впервые появились его переложения шести из восьми книг "Теморы" и "Бератона", а также оыли перепечатаны отредактированные заново ранее публиковавшиеся переложения. Все они объединялись заглавием "Древние гальские песнотворения" и были снабжены предисловием и примечаниями. В цитированном выше письме Дмитриев писал Грамматину: "Надеюсь, что вы... подарите нашу словесность полным переводом шотландского барда. Желал бы при том, чтоб вы не употребляли другого размера". Вероятно, это пожелание совпадало с намерениями самого Грамматина, осуществить которые ему, однако, помешали другие филологические занятия и ранняя смерть. Общий объем его переложений из Оссиана - более 5200 строк - значительно превышает вклад любого другого русского поэта.
Приверженец романтического, фольклоризма, Грамматин интересовался древними памятниками словесности разных народов, пропагандировал их, создавая переложения, в которых использовал разные формы русского народного стиха. В круг этих интересов входил и его труд над Оссианом. Зная об оссиановскон полемике, он, однако, не сомневался в подлинности публикаций Макферсона и писал в предисловии к "Древним гальским песнотвореяиям": "Что Оссиан жил и пел на гальском языке, в том нет никакого сомнения; песни его носят на себе такие очевидные признаки древности, что разве тот только в них усумнится, кто прочтет его не с надлежащим вниманием" (Грамматин Н. Стихотворения ч. II, с. 3). В представлении Грамматина Оссиан вместе с Гомером - "два величайшие епические песнопевца, каковых когда-либо произвела природа". "Живое и верное изображение природы" делает их "неподражаемыми" "и творения их драгоценными для самого отдаленного потомства". Самый "дух Оссиана" Грамматин видел "в простоте, возвышенности, силе, краткости и живописи слога, т. е. что оный чрезвычайно обилен смелыми и неискусственными фигурами, отличительный признак первобытной поэзии у всех народов, когда самая грубость и бедность языка сему способствуют" ([Грамматин Н. Ф.] Критическое рассуждение о "Слове о полку Игоревом". - В кн.: Слово о полку Игоревом, историческая ноема... М., 1823, с. 11-12, 25). Кроме поэм Оосиана, которые он читал по-английски, Грамматин также изучал "рассуждения" Макферсона, "Критическое рассуждение о поэмах Оссиана" Блэра (отрывок из которого он перевел еще в университетском пансионе: Сравнение Оссиана с Гомером. - Утренняя заря, 1806, кн. IV) и использовал их при составлении предисловия и примечаний.
Избрав для переложений поэм Оссиана "русский склад" (возможно, не без влияния примера Гнедича), Грамматин не отступал от этого размера (в чем, как видно из цитированного письма, его поддерживал Дмитриев). Однако к 1820-м годам "русский склад" уже утратил привлекательность и вышел из моды. И когда собранные вместе переложения увидели свет, рецензент "Стихотворений" Грамматина заметил: "Хорошо написать сим метром несколько строк, даже страничек, но Грамматин написал множество песен, пьес отдельных... переводил Оссиановы поэмы упомянутым метром" (Моск. телеграф, 1829, ч. XXX, Э 21, с. 96). Это был единственный печатный отклик на "Древние гальские песнотворения".
Вестн. Европы, 1807, ч. XXXI, Э 1, с. 29-32. - Berrathon (приложение).
Федор Федорович Иванов (1777-1816) обратился к литературному творчеству сравнительно поздно. Воспитанник гимназии при Московском университете, он в 1794 г. поступил на военную службу по морскому ведомству, а позднее перешел на гражданскую службу. В начале 1800-х гг. Иванов сблизился с литераторами кружка А. Ф. Мерзлякова, поэта и профессора Московского университета по кафедре российского красноречия и поэзии. В этот кружок входил и Н. Ф. Грамматин, чьи опыты переложения поэм Оссиана "русским складом", возможно, побудили Иванова создать тем же размером "Плач Минваны". Литературную известность Иванов стяжал в дальнейшем главным образом как сочинитель и переводчик пьес.
Моск. вестн., 1809, ч. I, Э 20, с. 319-320; Э 21, с. 321-327. Подпись: Дм-ий Гл-в. - Croma.
Дмитрий Петрович Глебов (1789-1843), поэт и переводчик, был воспитанником Московского университетского благородного пансиона, по окончании которого служил в московском архиве Коллегии иностранных дел сперва актуариусом, а затем переводчиком. Как поэт Глебов переводил Байрона, Горация и особенно французских второстепенных поэтов: Мильвуа, Легуве, Бертеня. Переложения из Оссиана относятся к началу его творчества. Помимо "Кромы", он переложил стихами "Минвану" (Аглая, 1809, ч. VIII), опираясь в обоих случаях на прозаический перевод Кострова.
Цветник, 1810, ч. V, Э 1, с. 69-85; Э 2, с. 147-159. Подпись: К-н. Печ. по: Катенин Павел. Соч. и переводы в стихах, ч. П. СПб., 1832, с. 5-17. The Songs of Selma.
Павел Александрович Катенин (1792-1853), поэт, критик и театральный деятель, опубликованием "Песен в Сельме" начал свою литературную деятельность. Тогда же в "Цветнике" появилось несколько его стихотворных подражаний латинским и французским поэтам, а после закрытия журнала он начал работать для театра и к Оссиану больше не обращался. В 20-е годы, находясь в своем имении после высылки в 1822 г. из Петербурга по политическим мотивам (Катенин был одним из руководителей Военного общества - тайной декабристской организации), он принялся за переработку "Песен в Сельме" в соответствии со своими эстетическими принципами, утвердившимися в 1810-е годы. Он стремился устранить следы сентименталистской поэтики и придать стихам героическое торжественное звучание, для чего архаизовал лексику, опираясь на прозаический перевод Кострова, затребованный им в 1823 г. из Петербурга. Своему другу и доверенному лицу Н. И. Бахтину Катенин писал 9 января 1828 г.: "Оссиана переводить все равно, что с французского, что с английского; ни то, ни другое не подлинник; подлинника нет. С чего переводил Костров, не знаю, а перевел прекрасным языком, мне и того довольно". (Катенин П. А. Письма к Н. И. Бахтину. СПб., 1911, с. 104). В конце жизни Катенин, отказавшись от былого пристрастия, утверждал, что "прочесть с доски до доски всего макферсоновского "Оссиана"" - это "тяжелая эпитимия", которую можно налагать за литературные прегрешения (А. С. Пушкин в воспоминаниях современников, т. I. M., 1974, с. 193).
Вестн. Европы, 1814, ч. LXXVI, Э 14, с. 102-106. Подпись: Александр Нкшп. - Colna-dona.
Кратковременное увлечение Александра Сергеевича Пушкина (1799-1837) поэзией Оссиана относится ко времени пребывания его в Царскосельском лицее, где профессор русской и латинской словесности Н. Ф. Кошанский, восторженный поклонник переводов Кострова, увлек своим примером лицеистов. Оссиан в костровском переводе "был настольною книгою в лицее и составлял некоторое время любимое чтение Пушкина, который в послании "К другу стихотворцу" упоминает о Кострове рядом с лучшими поэтами" (Гаевский В. Пушкин в лицее и лицейские его стихотворения. - Современник, 1863, т. XCVII, Э 7, отд. I, с. 164-165). Создавая "Кольну", Пушкин опирался на перевод Кострова. Характерно, что юный поэт остановился на редкой у Оссиана поэме, не имеющей трагической развязки, и в своем переложении, несколько сократив поэму, усилил ее жизнеутверждающий пафос.
Причисляемая обычно к оссианическим стихотворениям Пушкина "Эвлега" (1814) в действительности прямого отношения к поэмам Оссиана не имеет. Это вольный перевод отрывка из поэмы Э.-Л. Парни "Иснель и Аслега", восходящей главным образом к скандинавским первоисточникам. В следующей балладе "Осгар" Пушкин попытался объединить, поэтические импульсы, полученные от Оссиаиа и Парни. Помещая своих героев в оссиановскую обстановку, разрабатывая в духе Оссиана трагический финал, он заимствовал у Парни любовную коллизию (строфы 6 и 7 являются вольным переложением отрывка из "Иснеля и Аслеги"), в сущности чуждую поэзии Оссиана.
Соревнователь просвещения и благотворения, 1818, ч. III, Э 9, с. 342-350. - Temora (приложение).
Александр Абрамович Крылов (1793-1829), элегический поэт, окончил в 1819 г. Петербургский педагогический институт и служил надзирателем в училище глухонемых до второй половины 1820 г., когда он уволился и уехал в свое имение под Тихвином. Литературная его деятельность началась еще в институте. В феврале 1817 г. он вступил в Вольное общество любителей российской словесности и со следующего года начал помещать в журнале общества "Соревнователь просвещения и благотворения" переводы из Вольтера и Делиля и подражания Оссиану. Его стихотворение "Оскар и Дермид" (переложение эпизода, который в свое время привлек внимание И. И. Дмитриева, - см. выше) до опубликования читалось на публичном собрании Общества 26 марта 1818 г. (см.: Соревнователь просвещения и благотворения, 1818, ч. I, Э 3, с. 451). Крылову принадлежит также стихотворение "Минвана" (там же, 1819, ч. VI) переделка приложения к "Бератону" со счастливым концом.
Благонамеренный, 1820, ч. XI, Э 16, с. 245-250. - Carthon (вставной эпизод).
Андрей Афанасьевич Никитин (1790-1859), воспитанник Московского университета (выпуск 1808 г.), в начале 1820-х годов преподавал риторику, логику, поэзию, мифологию и российское сочинение в Горном кадетском корпусе в Петербурге и сотрудничал в петербургских журналах. Был одним из основателей и постоянным секретарем Вольного общества любителей российской словесности, литературного объединения декабристской ориентации. Внимание Никитина привлекли "новонайденные" оссиановские произведения Э. Гарольда, из которых он переложил стихами "Ларнуль, или Отчаяние" и "Смерть Азалы" (Соревнователь просвещения и благотворения, 1818, ч. IV), а также "Песнь утешителей" (опубликован отрывок: "Песнь Уллина" - там же, 1819, ч. V). Из макферсоновского Оссиана Никитин переложил лишь отрывок из "Картона", который зачитывался и был одобрен на заседании Вольного общества любителей словесности, наук и художеств 15 июля 1820 г. (см.: Благонамеренный, 1820, ч. XI, Э 14, с. 123).
Благонамеренный, 1820, ч. XII, Э 20, с. 107-109. Подпись: Ф. Б-ф. Carriсthura (отрывок, окончание вставного эпизода).
Федор Иванович Бальдауф (1800-1839), горный инженер и поэт-сибиряк, в 1813-1823 гг. обучался в Петербургском Горном кадетском корпусе. Здесь началась его литературная деятельность. При содействии А. А. Никитина, преподававшего в корпусе (см. выше, с. 565), Бальдауф стал посещать заседания Вольного общества любителей российской словесности и познакомился с А. А. Бестужевым, В. К. Кюхельбекером, Ф. Н. Глинкой. В 1819 г. он начал печататься в "Соревнователе просвещения и благотворения". Возможно, что Никитин обратил его внимание на Оссиана. Три переложения Бальдауфа были напечатаны в том же журнале "Благонамеренный" (1820, ч. IX, XI, XII), что и "Отрывок из Оссиановой поэмы Картон" Никитина. Помимо "Песни Уллина", Бальдауф поместил здесь стихотворения "Копал" ("вставной эпизод из "Фингала", кн. II; посвящено А. А. Бестужеву) и "Мальвина" (начало "Кромы").
Соревнователь просвещения и благотворения, 1823, ч. XXIV, кн. 2, с. 154158. - Fingal I (вставной эпизод).
Михаил Петрович Загорский (1804-1824), студент историко-филологического факультета Петербургского университета с 1819 г., уже в 1820 г. начал выступать как поэт в петербургских журналах. Он много переводил - из Горация, Вергилия, Байрона, Ламартина, Шиллера и других поэтов. Особо его привлекали фольклорные темы, литературные обработки которых занимают важное место в его творчестве. С этими интересами связано, по-видимому, и обращение Загорского к Оссиану. Помимо "Морны", он переложил стихами байроновское подражание Оссиану "Калмар и Орла" (Соревнователь просвещения и благотворения, 1823; ч. XXIV). Оба стихотворения читались в 1823 г. в заседании Вольного общества любителей российской словесности (см.: Базанов В. Ученая республика. М.-Л., 1964, с. 428). "Морна" Загорского стихотворное переложение соответствующего отрывка из прозаического перевода Кострова.
Благонамеренный, 1823, ч. XXI, Э 5, с. 321-324. - Berrathon (начало).
Из поэтического наследия Павла Петровича Шкляревского (1806-1830), умершего от чахотки во время учения в Профессорском институте в Дерпте, сохранилось немногим более трех десятков стихотворений, главным образом переводных. Хорошо владея древними и новыми языками, он переводил стихи Горация, Гете, Шиллера, Матиссона, Байрона, Вальтера Скотта. "Песнь Оссиана", представляющая собою очень вольное переложение источника, является, видимо, первым выступлением Шкляревского в печати; его фамилию издатель "Благонамеренного" А. Е. Измайлов сопроводил примечанием: "Воспитанник бывшего Учительского Института, что ныне С. П. бургская гимназия". Примечательно, что уже это раннее стихотворение посвящено теме смерти, характерной для творчества Шкляревского (см.: Бобров Е. Жизнь и поэзия Павла Петровича Шкляревского - Сб. Учено-лит, о-ва при имп. Юрьевском ун-те, т. XIV, Юрьев, 1909, с. 42-45).
Мнемозина. Собр. соч. в стихах и в прозе. Ч. I. M., 1824, с. 116-118. Fingal II (вставной эпизод).
Василий Евграфович Вердеревский (1801-после 1867), поэт и переводчик, воспитанник Московского университетского благородного пансиона, с конца 1810-х по начало 1830-х годов сотрудничал в московских и петербургских журналах и альманахах. Наибольшей известностью пользовался его перевод поэмы Байрона "Паризина" (1828), вызвавший ряд откликов в печати. Вердеревскому принадлежит также "Последняя песнь Оссиана" (Благонамеренный, 1822, ч. XVII) - переложение начала и конца поэмы "Бератон" (ср. одноименное стихотворение Н. И. Гнедича). Переложение "Коннал и Гальвина" написано, по-видимому, по соответствующему отрывку прозаического перевода Кострова, с которым, однако, поэт обращался довольно свободно. В 1840-е годы Вердеревский оставил литературное творчество. С 1847 г. он служил председателем пермской казенной палаты, а в 1865 г. был судим за растрату, лишен всех прав состояния и сослан в Сибирь.
Веневитинов Д. В. Соч., ч. I. Стихотворения. М., 1829, с. 14-15. Печ. по черновому автографу (Гос. б-ка СССР им. В. И. Ленина) с добавлением заглавия по первой публикации; стих 37 восстановлен предположительно. - The Songs of Selma (отрывок).
В небольшом поэтическом наследии рано умершего Дмитрия Владимировича Веневитинова (1805-1827) существенное место занимают стихотворные переводы. В основном он переводил Гете, в отдельных случаях обращался к Вергилию, Мильвуа, Грессе. Переложение отрывка из "Песен в Сельме" сделано на основании французского перевода Летурнера. Оно, возможно, не закончено или дошло не полностью.
Вестн. Европы, 1825, Э23-24, с. 182-184. Печ. по: Полежаев А. Стихотворения. М., 1832, с. 37-39. - Temora III (приложение).
В творчестве Александра Ивановича Полежаева (1804-1838) стихотворение "Морни и сын Кормала" явилось первым его выступлением в печати. Непосредственным источником "Морни" послужило французское стихотворное переложение П.-М.-Л. Баур-Лормиана "Morni, et 1'ombre de Cormal", где уже были изменены имена английского первоисточника. В своем переложении Полежаев усилил энергию стиха и, устранив некоторые частности, создал произведение в духе декабристской поэзии (см.: Баранов В. В. Восстание 14 декабря 1825 года и поэзия Полежаева. - Учен. зап. Калужского пед. ин-та им. К. Э. Циолковского, вып. 11. Калуга, 1963, с. 4-7). Белинский назвал "Морни и тень Кормала" в числе стихотворений, "которые могут войти в дельное издание сочинений Полежаева" (Белинский В. Г. Полн. собр. соч., т. VI. М., 1955, с. 159).
Муравьев А. Таврида. М., 1827, с. 97-98. - Temora VII (заключительный отрывок).
Андрей Николаевич Муравьев (1806-1874), получивший впоследствии известность духовного писателя, начал свою литературную деятельность как поэт. Вкус к литературе привил ему его домашний воспитатель поэт-переводчик С. Е. Раич. В 1823-1826 гг. Муравьев служил в армии. "В то же время, - писал он в 1827 г., - я выучился английскому языку и начал переводить Оссиана. Никто не действовал столь сильно на мое воображение, как мрачный певец Шотландии; я любил дикие звуки его арфы и полночные песни; во глубине души моей был ему отголосок..." (Муравьев А. Н. Мои воспоминания. - Русское обозрение, 1895. Э 5, с. 60). Летом 1825 г. Муравьев попал в Крым. Пребывание здесь, утверждал он, "совершенно развило мою страсть к поэзии, которую с тех пор избрал своей целью... я начал творить!" "Однажды я нечаянно перевел две песни Оссиана четырехстопными ямбами; я прежде никогда не писал рифмами, и это побудило. меня продолжать; таким образом, я постепенно описал всю Тавриду..." (там же, г. 61, 63). В стихотворениях Муравьева, посвященных Крыму, обнаруживаются следы оссианической поэтики; недаром он объединил их в одном сборнике со своими переложениями "Оссиан" и "Галл" (см.: Киселев-Сергенин В. С. А. И. Муравьев. - В кн.: Поэты 1820-1830-х годов, т. II. Л., 1972, с. 108-109).
Бороздна Иван. Опыты в стихах. М., 1828, с. 24-27. - Carricthura (отрывок).
Иван Петрович Бороздна (1804-1858) получил образование в Московском университетском благородном пансионе, который окончил в 1823 г. В 20-е годы он деятельно сотрудничал в столичных журналах, помещая в них свои стихи, оригинальные и переводные - из Ламартина, Мильвуа, Парни, Байрона, Мура, Геснера и других поэтов. Ему принадлежат семь оссиановских стихотворений: "Прощание Оскара с Мальвиною" (Вестн. Европы, 1824, Э 14), "Оссиан к Сюльмале" (там же, 1827, Э 21), "Песнь Фингала на развалинах Валклуты", "Бой Фингала с духом Лоды", "Минвана", "Смерть Гидаллана", "Оина" (Опыты в стихах Ивана Бороздны, 1828). Все они восходят к французским стихотворным переложениям П.-М.-Л. Баур-Лормиана, в частности "Бой Фингала с духом Лоды" - к стихотворению "Combat de Fingal et du fantome de Loda". В примечаниях к "Бою Фингала" Бороздна писал: "Без сомнения сия песнь есть одна из последних Оссиана. Он, как известно, ослеп под старость; обращение же к Сельме, замку Фингала, отца Оссианова, есть следствие восторга, в коем старец, исполненный воспоминаний о прошлом, забывая слепоту свою, думает видеть еще чертог своего родителя и знакомые ему холмы, окружавшие Сельмуъ (Опыты в стихах, с. 164). А завершая примечания к "Оине", он выразил свой взгляд на Оссианову мифологию: "Столь разнообразные вымыслы Оссиановой мифологии носят на себе отпечаток дикой, но величественной природы севера... Воображение шотландцев сурово и мрачно как берега шумной Лоры, как туманные горы Морвена, как грозные бури в долинах Лоды. Внимательное исследование начал, хода и постепенного распространения сих религиозных понятий, на кои так сильно действовали образ жизни, свойства и самая местность народов, есть несомненно важный предмет для опытного и ученого изыскателя" (там же, с. 169-170). В этой связи рецензент "Московского телеграфа" замечал: "... г-н Бороздна говорит о мифологии каледонян и песнях Оссиана, как исторических фактах. Но теперь уже не подвержено сомнению, что все это были выдумки Макферсона. Барды и герои каледонские могут входить в область поэзии; но в области прозы они не имеют уже голоса и не могут быть поводом ни к каким догадкам и разысканиям" (Моск. телеграф, 1828, ч. XIX, Э 4, с. 554).
Бороздна продолжал печатать стихи до 40-х годов включительно, но к Осеиану уже не обращался.