Я слышу завыванье бурь:

И се в одежде из тумана

Несется призрак Оссиана!

Покрыта мрачная лазурь

Над ним немыми облаками.

Он страшен дикими мечтами;

Он песней в душу льет печаль;

Он душу погружает в даль

Пространств унылых, замогильных!

Но раздается резкий звук:

Он славит копий бранный стук

И шлет отраду в сердце сильных.

Пастух

Сын отдаленной чужбины,

Муж иноземный, - куда?

В бездне лазурной пучины

Теплится искра-звезда;

Там же в парах белоснежных

Спит золотая луна;

Нет еще вихрей мятежных,

Всюду еще тишина.

Но уже пали на очи

Брови седой полуночи;

Бурь просыпается дух.

Странник

Жаждут и сердце и слух

Песней Улина и Гала:

Дом благодатный Фингала

Близко ли, древний пастух?

Пастух

Хладный, немой, обгорелый,

В сизой трепещущей мгле,

Остовом дом опустелый

Черный стоит на скале;

Смотрит на синие волны:

Из дружелюбной страны

Уж не приносятся челны

Шумно к подножью стены;

Уж за трапезой Фингала

Арфа давно замолчала:

Рино и Гал и Улин,

Да и мужей властелин,

Сам он, отец Оссиана,

Все они в царстве тумана;

Сын только бродит один.

Скорбью ведом и мечтами,

Бродит унылый певец

Между родными гробами,

Сирый и дряхлый слепец.

Строгой судьбой пораженный,

Он полонен темнотой;

Но его дух дерзновенный

Мир созидает иной,

Мир сладкозвучья и стона:

Там еще дышит Минона,

Юноша Рино не пал,

Жив и Оскар и Фингал;

Кровные барда обстали,

Слушают песни печали

Призраки с облак и скал.

Пастырь умолкнул, и взоры

Муж иноземный подъял

С дола на мрачные горы:

Камни мостов и забрал,

Своды упавшей бойницы,

Сельму и поле могил

Змий быстротечной зарницы

Белым огнем серебрил;

Грома огромные струны

Задребезжали; перуны

Весь очертили обзор;

Вздрогнул от ужаса бор,

Скалы трепещут от гула...

Чу! чья-то арфа дерзнула

С арфой небесною в спор!

Смелы и резки удары,

Тверд повелительный глас,

Грозны священные чары:

С дивных и пламень угас

И улеглися стихии;

В лоно безмолвья и сна

Пали воздушные змии,

Снова на небе луна;

Старца луна осветила:

Будто широкие крыла,

Вьется с рамен его плед;

Молча и прадед, и дед,

Сын, и отец, и клевреты,

В лунное злато одеты,

Слушают барда побед...

Помню эфирное племя...

Некогда зрел их и я

В юное, мощное время

(Где оно? где вы, друзья?).

В райские годы, когда мы

Из упованья и снов

Строили пышные храмы

Для небывалых богов!

Часто я в светлые лета

Вдруг из святыни поэта

Гнедича, [601] сына Камен, [602]

Несся ко гробу племен;

Поли необъятного чувства,

В дивном созданьи искусства

Видел воскресший Морвен!

Ах! и мой Дельвиг, [603] Вильгельму

Он с вдохновенным челом

В Лору вождем был и Сельму,

В радостный, царственный дом.

Рек же владыка: "Чужбина

В Сельму послала певцов;

Чашу привета, Мальвина,

Дева, царица пиров!"

Гнедич и Дельвиг! и оба

В дверь безответного гроба,

Оба и вдруг вы ушли!

В глубь беспредельной дали

Ухо вперяю напрасно;

Все и темно и безгласно:

Там они, высше земли!

Тихо; по звездному своду

Ходит немая луна;

Ночь обаяла природу

Маками мертвого сна;

Дремлют и стоны и бури.

Вдруг... по дрожащим лучам

Что-то скользнуло с лазури,

Зримое вещим очам...

Холодно! млею; мой волос

Весь поднялся, как живой;

Всею моею душой

Делятся радость и трепет;

Песнью становится лепет...

Братья! не вы ли со мной?

До смерти мне грозила смерти тьма, [604]

И думал я: подобно Оссиану

Блуждать во мгле у края гроба стану;

Ему подобно с дикого холма

Я устремлю свои слепые очи

В глухую бездну нерассветной ночи

И не увижу ни густых лесов,

Ни волн полей, ни бархата лугов,

Ни чистого лазоревого свода,

Ни солнцева чудесного восхода;

Зато очами духа узрю я

Вас, вещие таинственные тени,

Вас, рано улетевшие друзья, [605]

И слух склоню я к гулу дивных пений,

И голос каждого я различу,

И каждого узнаю по лицу.