Карбар, сын Борбар-дутула, государь Аты в Коннахте и самый могущественный из вождей племени фирболгов, убил в королевском дворце Теморе юного короля Ирландии Кормака, сына Арто, и захватил его трон. Кормак происходил от Конара, который был сыном короля каледонцев, населявших западное побережье Шотландии, Тренмора, прадеда Фингала. Фингал, разгневанный преступлением Карбара, решил переправиться со своим войском в Ирландию и восстановить на ирландском престоле королевскую династию. Едва лишь Карбар узнал о его намерении, он собрал в Ольстере несколько подвластных ему племен и одновременно велел своему брату Кахмору следовать со своим войском за ним из Теморы. Таково было положение дел, когда каледонский флот показался на побережье Ольстера.

Действие поэмы начинается утром. Как здесь рассказано, Карбар находился вдали от своего войска, когда один из его дозорных принес известие о высадке Фингала. Он собирает совет вождей. Фолдат, вождь Момы, говорит о противнике презрительно и высокомерно. Ему с жаром возражает Малтос. Выслушав их спор, Карбар повелевает устроить пиршество, на которое через своего барда Оллу приглашает Оскара, сына Оссиана, намереваясь затеять ссору с этим героем, чтобы иметь повод его убить. Оскар пришел на пиршество, вспыхнула ссора, и сторонники обоих вождей вступают в бой; Карбар и Оскар ранят друг друга насмерть. Шум сражения донесся до войска Фингала. Король поспешил на помощь Оскару, и ирландцы отступили к войску Кахмора, который уже подходил к берегам реки Лубар по вересковой пустоши Мой-лены. Фингал, оплакав внука, повелел Уллину, главному из своих бардов, отвезти тело Оскара в Морвен и предать там земле. Наступает ночь, и Алтай, сын Конахара, рассказывает Фингалу обстоятельства убийства Кормака. Филлан, сын Фингала, послан наблюдать за ночными передвижениями Кахмора, и этим завершается первый день. Место действия в этой книге - равнина близ холма Моры, который высится на границе вересковой пустоши Мой-лены в Ольстере.

Катятся синие волны Уллина, залитые светом.[355] День озаряет холмы зеленые. Ветер колышет тенистые кроны дерев. Седые потоки стремят свои шумные воды. Два зеленых холма, поросших дубами дряхлыми, узкий стеснили дол. Река там струит синие воды свои. На бреге стоял Карбар из Аты.[356] Король на копье опирался, красные очи его печальны и страха полны. Его душе является Кормак, покрытый ужасными ранами. Юноши серая тень возникает во мраке, кровь течет из-под призрачных ребер его. Трижды Карбар поверг копье наземь и трижды коснулся своей бороды. Неверны его шаги, часто он застывает на месте, крепкожилые руки ввысь простирая. Он, словно туча пустыни, что изменяет свой вид с каждым дыханием ветра. Печальны долины вокруг, и в страхе ждут они ливня.

Хотя эта поэма не обладает, пожалуй, всеми minutiae [подробностями (лат.)], какие Аристотель, основываясь на Гомере, считал обязательными при сочинении эпической поэмы, тем не менее полагаю, что она обладает всеми существенными особенностями эпопеи. Единства времени, места и действия соблюдены на всем ее протяжении. Поэма начинается в разгар событий; то, что необходимо знать из предшествующего, сообщается в дальнейшем в виде вставных эпизодов, которые не кажутся искусственными, но как бы обусловлены сложившейся обстановкой. Описываемые события величественны, язык исполнен живости: он не снисходит до холодной мелочности и не раздут до смешной напыщенности.

Читатель найдет некоторые изменения в слоге этой книги. Они основаны на более исправных экземплярах оригинала, которые попали в мои руки после первой публикации. Поскольку большая часть поэмы сохраняется в устной традиции, текст ее иногда меняется и содержит вставки. Сопоставив разночтения, я всегда избирал такое, которое лучше всего соответствовало духу повествования.

Но вот король совладал с собою и взял копье свое острое. Очи он обратил на Мой-лену. Пришли дозорные с синего моря. В страхе пришли они, озираясь часто назад. Карбар узнал, что близок могучий враг и призвал угрюмых своих вождей.

Послышалась гулкая поступь воинов Карбара. Они обнажили разом свои мечи. Стоял там Морлат, нахмуря чело. Длинные волосы Хидаллы вьются по ветру. Рыжеволосый Кормар, опершись на копье, вращает косыми очами. Малтос бросает дикие взоры из-под косматых бровей. Фолдат стоит, словно темный утес, тиной и пеной покрытый.[357] Копье его, как ель на Слиморе, что спорит с небесным ветром. Его щит весь в рубцах боевых, и багровые очи его презирают опасность. Вместе с другими вождями, а было их тысяча, окружили они колесницевластного Карбара, когда пришел дозорный морей, Мор-аннал с многоводной Мой-лены. Его глаза вылезают на лоб, бледные губы трясутся.

Фолдат, особо выделенный здесь, играет важную роль в продолжении поэмы. Его яростный непреклонный нрав проявляется постоянно. Одно место во второй книге показывает, что он был наиболее близок Карбару и являлся главным участником заговора против Кормака, короля Ирландии. Его племя принадлежало к числу самых значительных среди народа фирболгов.

"Что же, - спросил он, - стоит воинство Эрина безмолвно, как роща вечерняя? Стоит оно, как безмолвный лес, а Фингал уже на бреге? Фингал, ужасный в боях, король многоводного Морвена!" - "Видел ли ты ратоборца? Карбар спросил со вздохом. - Много ли с ним героев на бреге? Подъемлет ли он копье войны? Или с миром грядет к нам король?"

"Не с миром грядет он, Карбар. Я видел, копье его простерто вперед.[358] Оно - перун смерти, кровью тысяч запятнана сталь его. Он первым сошел на брег, могучий в своих сединах. Расправив упругие мышцы, он двинулся во всей своей силе. На бедре его меч, что раны второй не наносит.[359] Ужасен щит его, словно луна кровавая, восходящая в бурю. Следом за ним - Оссиан, король песнопений, и сын Морни, первый из мужей. Коннал вперед прыгает, на копье опираясь. Развеваются темнорусые кудри Дермида. Филлан, юный охотник многоводного Морху, напрягает свой лук.[360] Но кто там предшествует им, подобный грозной стремнине? То сын Оссиана. Сияет лик его, осененный длинными кудрями, что ниспадают на плечи. Чело его темное полусокрыто сталью. Меч свободно висит на бедре. Сверкает копье при каждом движении, Я бежал от страшных его очей, о король высокой Теморы!"

"Так беги же, ничтожный, - молвил Фолдат в угрюмой ярости, - беги к седым потокам своей земли, малодушный! Разве я не видал этого Оскара? Я следил за вождем в сражении. Он из тех, кто могуч в опасности; но и другие умеют вздымать копье. Много сынов у Эрина столь же отважных, о король лесистой Теморы! Да противостанет Фолдат силе его стремления и остановит сей могучий поток. Мое копье покрыто кровью доблестных ратников; мой щит, как стена Туры".

"Неужто Фолдат пойдет на врагов один? - возразил темнобровый Малтос.[361] Разве не затопили они наш берег, как воды многих потоков? Разве не эти вожди разгромили Сварана, когда побежали сыны Эрина? И неужто Фолдат один пойдет на их храбрейших героев? Фолдат, гордыни исполненный, возьми с собой силы ратные, и пусть Малтос тебе сопутствует. Мой меч обагрялся в сечах, но слышал ли кто мои слова?"[362]

"Сыны зеленого Эрина, - молвил Хидалла,[363] - да не услышит Фингал ваших слов. Супостата порадует распря и укрепит десницу его в нашем краю. Вы, отважные ратники, подобны бурям в пустыне; они налетают без страха на скалы и низвергают леса. Так двинемся ж в силе своей неспешно, словно тяжко нависшая туча. Тогда содрогнется могучий, копье упадет из длани отважного. "Пред нами туча смерти", - воскликнут они, и тени покроют их лица. Фингал восплачет в старости и узрит преходящую славу свою. Смолкнут шаги вождей его в Морвене, мохом годов порастет Сельма".

Карбар молча внимал этим речам, подобный туче, ливнем чреватой; мрачно висит она над Кромлой, покуда молния не разверзнет недр ее; дол озарится алым светом, и духи бури возрадуются. Так стоял безмолвный король Теморы и, наконец, прозвучали его слова.

"Готовьте пир на Мой-лене. Да придут сто моих бардов. Ты, рыжеволосый Олла, возьми королевскую арфу. К Оскару ты ступай, к вождю мечей, пригласи его к нашему пиршеству. Днесь мы пируем и слушаем песни, заутра преломим копья. Скажи ему, что воздвиг я могилу Католу,[364] что барды пели пред тенью его. Скажи ему, что Карбар слыхал о славе его на брегах шумливого Каруна.[365] Нету здесь Кахмора,[366] великодушного отпрыска Борбар-дутула. Он не здесь со своими тысячами, и наше воинство слабо. Кахмор противник распрей на пиршестве: как солнце, душа его светлая. Но знайте, вожди лесистой Теморы, Карбар сразится с Оскаром! Слишком много болтал он о Католе, и пылает ярость Карбара. Он падет на Мой-лене, и слава моя возрастет на его крови".

Карбар здесь пользуется отсутствием брата, чтобы осуществить свой бесчестный умысел против Оскара, потому что благородный духом Кахмор, находись он здесь, не позволил бы попрать законы гостеприимства, соблюдением которых он славился. Братья представляют собою противоположность: мы испытываем отвращение к низости Карбара в той же мере, в какой восхищаемся бескорыстием и великодушием Кахмора.

Радость озарила их лица. Они рассеялись по Мой-лене. Пиршество уготовано. Зазвучали песнопения бардов. Мы на бреге услышали голос веселья; мы решили, что прибыл могучий Кахмор. Кахмор, друг чужеземцев, брат рыжеволосого Карбара. Сколь различны их души! Небесный свет озаряет сердце Кахмора. Башни его воздвиглись на берегах Аты, семь дорог к чертогам его вели. Семь вождей стояли на тех дорогах и звали на пиршество странников. Но Кахмор сам обитал в лесу, избегая хвалебного гласа.[367]

Ни один народ в мире не простирал своего гостеприимства так далеко, как древние шотландцы. Многие века считалось позором для высокопоставленного человека держать всегда на запоре дверь своего дома, дабы, как выражаются барды, чужеземец не вошел и не увидал его скрюченную душу. Некоторые вождя доводили свою приверженность к гостеприимству до крайних пределов, и барды, вероятно, из корыстных побуждений не уставали славословить это достоинство. Cean-uia' na dai', т. е. цель, к которой ведут все пути чужеземцев, - такое определение они неизменно прилагали к вождям; напротив, негостеприимного они награждали прозвищем - туча, которой сторонятся чужеземцы. Последнее, однако, было столь необычно, что во всех древних поэмах, когда-либо мною найденных, Я встретил лишь одного человека, которого заклеймили таким позорным прозвищем, да и то, видимо, оно основывалось на личной распре между ним и покровителем барда, написавшего поэму.

Поныне сохраняется предание о такого рода гостеприимстве, которым отличался один из первых графов Аргайл. Этот вельможа, услыхав, что некий именитый ирландец намерен посетить его в сопровождении многочисленной свиты друзей и вассалов, сжег Дунору, свой родовой замок, полагая, что он слишком мал для гостей, и приникал ирландцев в палатках, раскинутых на берегу. Сколь бы сумасбродным ни показалось такое поведение в наши дни, оно вызвало восхищение и рукоплескания в те гостеприимные времена, и благодаря ему граф стяжал немалую славу в песнопениях бардов.

Открытое общение друг с другом как прямое следствие гостеприимства немало содействовало развитию ума и расширению кругозора древних шотландцев. Именно этому обстоятельству должны мы приписать сообразительность и здравый смысл, которыми шотландские горцы обладают до сих пор в большей мере, чем простонародье даже в более цивилизованных странах. Когда люди скучены вместе в больших городах, они, разумеется, видят много людей, но мало с кем общаются. Они естественно образуют небольшие группы, и их знание людей вряд ли выходит за пределы переулка или улицы, где они живут; добавьте к этому, что пользование механическими приспособлениями влечет за собой ограничение ума. Представления крестьянина еще более ограничены. Его познания заключены в пределах нескольких акров или -от силы простираются до ближайшей рыночной площади. Образ жизни горцев совершенно иного рода. Поскольку поля их бесплодны, они не имеют почти никаких домашних занятий. Поэтому они проводят время на обширных пространствах девственной природы, где пасут свой скот, который, повсюду блуждая, увлекает за собою хозяев и приводит их иной раз в самые отдаленные поселения кланов. Там их встречают гостеприимно и сердечно, и при этом раскрывается образ мыслей хозяев, что дает гостям возможность делать заключения о различных людских характерах, а это служит истинным источником знания и благоприобретенного здравого смысла. Таким образом, простой горец знаком с большим числом характеров, чем любой человек его уровня, живущий в самом многолюдном городе.

Олла пришел и запел свои песни. Отправился Оскар на пиршество к Карбару. Триста бойцов шагали вдоль потоков Мой-лены. Серые псы скакали по вереску, далеко разносился их лай. Фингал смотрел, как уходит герой; печалью объята душа короля. Он опасался, что пиршество чаш скрывает тайные ковы Карбара.

Мой сын высоко поднял копье Кормака, сто бардов встречали его песнопениями. Карбар таил под улыбками смерть, что чернела в недрах его души. Пир уготован, чаши звенят, торжество озаряет лицо хозяина. Но было оно, словно луч прощальный солнца, что в буре вот-вот сокроет багряную голову.

Карбар поднялся в бранных доспехах, мраком покрыто его чело. Сразу умолкли сто арф. Послышался звон щитов.[368] Вдалеке на вересковой пустоши Олла затянул песнь уныния. Мой сын узнал знамение смерти и, поднявшись, схватил копье.

"Оскар, - сказал мрачно-багровый Карбар, - я вижу копье Инисфайла.[369] Копье Теморы[370] блещет во длани твоей, сын лесистого Морвена. Оно было гордостью ста королей,[371] смертью древних героев. Уступи его, сын Оссиана, уступи его колесницевластному Карбару".

"Ужель уступлю я, - ответил Оскар, - дар злополучного короля Эрина, дар златокудрого Кормака Оскару, который рассеял его супостатов? Я пришел в чертоги веселья Кормака, когда Сваран бежал от Фингала. Радостью юноши лик озарился, он отдал мне копье Теморы. Но отдал его он не хилому, Карбар, не малодушному. Мрак лица твоего - не гроза для меня, а глаза - не перуны смерти. Мне ли страшиться звона щита твоего? Я ль задрожу от песни Оллы? Нет, Карбар, пугай слабосильных, Оскар - скала нерушимая".

"Так, значит, ты не уступишь копья? - вскричал обуянный гордыней Карбар. - Или так дерзки твои слова, потому что близок Фингал? Седовласый Фингал, владыка сотни дубрав Морвена! Он бился досель с людьми малосильными. Но он должен исчезнуть пред Карбаром, как смутный тумана столп пред вихрями Аты".[372]

"Если бы тот, кто бился с людьми малосильными, встретил вождя угрюмого Аты, Аты угрюмой вождь уступил бы зеленый Эрин, лишь бы гнева его бежать. Не говори о могучих, Карбар, но обрати свой меч на меня. Наши силы равны, Фингал же увенчан славою, он первый из смертных!"

Увидели воины, как их вожди помрачнели. Топот теснящихся ратей раздается вокруг. Очи пылают огнем. Тысяча дланей схватила рукояти мечей. Рыжеволосый Олла затянул боевую песнь. Радость трепещет в душе Оскара, привычная радость его души, как при звуках Фингалова рога.

Мрачное, словно волна окееанская, вихрем подъятая, когда склоняет она главу свою на берег, так надвигалось воинство Карбара. Дочь Тоскара![373] зачем эти слезы? Он еще не сражен. Много было смертей от десницы его, прежде чем пал мой герой! Смотри, они полегают пред сыном моим, как рощи в пустыне, когда разъяренный дух несется сквозь ночь и длань его обрывает зеленые кроны дерев! Падает Морлат, умирает Маронан, в крови содрогается Конахар. При виде меча Оскарова сжимается Карбар и ползет в темноту за камень. Исподтишка он подъемлет копье и вонзает меж ребер Оскара. Вождь упадает вперед на щит, но потом встает на колени. По-прежнему он сжимает копье. Взгляни, повержен угрюмый Карбар![374] Сталь пронзила его чело, на затылке раздвинув рыжие космы. Он лежит, как обломок скалы, что Кроила стряхнула ее своего лесистого склона. Но вовеки уже не восстанет Оскар! Он склонился на щит свой горбатый. Копье застыло в грозной деснице. Мрачнс стояли вдали сыны Эрина. Их крики вздымались, как шум стесненные потоков, и Мой-лена им вторила эхом.

Оскар во исполнение своей угрозы начал опустошать Ирландию. Но Карбар подстерег его, когда он возвращался в Ольстер через узкий проход Гавра (Caoilghlen-Ghabhra); завязалась битва, в которой оба героя пали от нанесенных друг другу ран. Бард дает весьма любопытный перечень воинов, сопровождавших Оскара, когда они шли на битву. Их, очевидно, было пятьсот человек, и возглавляли войско, по выражению поэта, пять героев королевской крови. В поэме упоминается Фингал, который успел прибыть из Шотландии, прежде чем Оскар умер от ран.}

Фингал заслышал гул и схватил копье отца своего. Он пошел перед нами по вереску. Он промолвил слова печали: "Я слышу, как битва грохочет. Юный Оскар остался один. Вставайте, сыны Морвена, съединитесь с мечом героя".

Оссиан рванулся вперед по вереску. Филлан запрыгал по Мой-лене. Фингал устремился в силе своей, и ужасно сверканье щита его. Издалека узрели Фингала сыны Эрина, души их содрогнулись. Знали они, что гнев короля воспылал, и провидели свою смерть. Мы прибыли первыми, мы бросились в битву, и все же вожди Эрина удержались под нашим напором. Но когда появился король, бряцая оружием, какое стальное сердце могло перед ним устоять! Эрин бежал по Мой-лене. Смерть гналась по пятам.

Мы увидали Оскара на щите. Мы увидали вокруг на земле его кровь. Отуманило лица безмолвие. Все отвернулись прочь и рыдали. Тщился король сокрыть свои слезы. Его борода седая свистела под ветром. Он склонил главу над сыном моим. Его слова прерывались вздохами.

"Ужели сражен ты, Оскар, посреди своего поприща? а сердце старика стучит над тобой! Он зрит грядущие брани твои. Брани, в которых ты бы сражался, он зрит, но они отъяты у славы твоей. Когда же поселится радость в Сельме? Когда же горе покинет Морвен? Один за другим погибают мои сыновья; Фингал последним в роду остается. Слава, которую я стяжал, прейдет; не видать мне друзей в старости. Тучей седой я воссяду в чертоге своем и не услышу, как внук мой вернется в звонких доспехах. Рыдайте, герои Морвена, уже никогда не подымется Оскар!" И они рыдали, Фингал! Дорог был герой их сердцам. Он ходил на брань - и расточались враги, он возвращался с миром - и ликовали друзья. Не скорбели отцы о сынах, убитых в расцвете юности, братья - о братьях любезных. Они пали, никем не оплаканные, ибо повержен их вождь! Бран[375] завывает у ног его, угрюмый Луат скулит, ибо часто он брал их с собою охотиться на резвых косуль пустыни.

Когда Оскар узрел друзей вкруг себя, тяжкий вздох его грудь исторгла. "Вождей престарелых стенанья, - сказал он, - псов моих вой унылый и горестной песни порывы Оскару душу смягчили. Душу мою, что смягченья не ведала, что была тверда, как булат моего меча. Оссиан, отнеси меня на родные холмы! Воздвигни камни во славу мою. Положи рог оленя и меч мой в тесном моем жилище. Быть может, время придет и горный поток размоет землю, охотник найдет булат и промолвит: "Это был Оскара меч"".

"Ужель ты погибнешь, сын моей славы! И ужели вовек я тебя не увижу, мой Оскар! Другие услышат о своих сыновьях, а я о тебе не услышу. Мхом порастут четыре серых камня могильных, и над ними ветер заплачет. Без Оскара будут сражаться воины, не погонится он за темно-бурыми ланями. Когда-нибудь воин вернется с бранных полей и расскажет о дальних краях. "Я видел могилу, - он скажет, - у потока ревущего, мрачный приют вождя. Он сражен был колесницевластным Оскаром, первым из смертных". Может быть, я услышу голос его, и радости луч озарит мою душу".

Ночь сошла бы в унынии и утро вернулось бы, горем объятое, наши вожди и дальше стояли бы, словно росу точащие охладелые скалы Мойлены, и о брани забыли бы, если б король, скорбь свою подавив, не возвысил голос могучий. Словно воспрянув от сна, стоявшие кругом вожди вскинули головы.

"Доколе ж мы будем рыдать на Мой-лене иль обливаться слезами в Уллине? Могучий уже не воротится. Оскар уже не восстанет в силе своей. Доблестный воин падет в свой урочный час, и позабудут о нем на родимых холмах. О воины, где наши праотцы, вожди прошедших времен? Они закатились, как звезды, когда-то сиявшие, мы только слышим отзвук их славы. А в оный день гремела хвала им, грозе минувших времен. И мы тоже прейдем, о воины, в день нашей гибели. Так обретем же хвалу, пока еще в силах мы, и да останется слава за нами, как лучи последние солнца, когда склоняет оно на закате главу свою алую.

Уллин, мой старый бард, взойди на корабль короля. Отвези Оскара в Сельму, край песнопений. Да возрыдают дочери Морвена. Мы же будем сражаться в Эрине за род убиенного Кормака. Дни моей жизни идут на убыль; я чую, слабеет десница моя. С облаков склоняются праотцы, чтобы принять седовласого сына. Но прежде чем я уйду отселе, еще воссияет единый луч моей славы. Так я скончаю дни свои, как некогда начал их, - во славе. И жизнь моя единым потоком света предстанет бардам грядущих времен".

Уллин поднял паруса свои белые: южный ветер подул. Он по волнам понесся к Сельме. Я остался, объятый горем, но никто не слыхал моих слов.[376] На Мой-лене пир уготован. Сто героев воздвигли могилу Карбару, но никто не воспел вождя, ибо душа его мрачной была и кровавой. Барды помнили гибель Кормака, что же могли7 они молвить Карбару в похвалу?

Ночь опустилась, клубясь. Сотня дубов воспылала. Под древом сидел Фингал. Старый Алтан[377] стоял посреди. Он поведал повесть о гибели Кормака, Алтан, сын Конахара, друг колесницевластного Кухулина. У Кормака жил он в Теморе, ветром овеянной, когда сын Семо сражался с великодушным Торлатом. Алтана повесть была печальна, и слезы стояли в его очах.

"В лучах заходящего солнца[378] пожелтела Дора.[379] Серый вечер начал спускаться. Изменчивый ветер порывами сотрясал деревья Теморы. Наконец, сгустилась на западе туча, и из-за края ее багровая проглянула звезда. Один я стоял в лесу и увидел духа в темнеющем воздухе. Его шаги простирались от холма до холма, на боку его смутно виднелся Щит. Это был сын Семо: я узнал воителя лик. Но он в вихре пронесся, и мрак воцарился кругом. Печаль омрачила мне душу. Я пошел в чертог пирований. Загорелась тысяча светочей, сто бардов настроили арфы. Кормак стоял посреди, ясный, словно денница, когда она весело всходит над восточным холмом и младые ее лучи омываются росами. Меч Арто[380] был в руке короля, и с радостью он любовался украшенной его рукоятью; трижды пытался из ножен его извлечь и трижды терпел неудачу. Его белокурые локоны рассыпались по плечам, щеки рдели юным румянцем. Я жалел этот юный луч, ибо ему суждено было скоро угаснуть.

"Алтан, - сказал он с улыбкой, - видел ли ты моего отца? Тяжел королевский меч, верно могуча была десница его. О если бы я походил на него в сраженье, когда разгоралось пламя гнева его, сам бы я встретил тогда, подобно Кухулину, колесницевластного сына Кантелы! Но годы придут, о Алтан, и окрепнет моя десница. Слышал ли ты о сыне Семо, вожде высокой Теморы? Может быть, он уже воротился со славой, ибо он обещал вернуться прошедшей ночью. Барды мои ожидают его с песнопениями; мой пир уготован в Теморе".

Молча слушал я короля. Слезы из глаз моих полились. Я старался сокрыть их седыми кудрями, но он приметил мою печаль.

"Сын Конахара, - молвил он, - разве погиб король Туры?[381] Отчего подавляешь ты вздохи? И отчего текут эти слезы? Разве грядет колесницевластный Торлат? Разве слышны шаги рыжеволосого Карбара? Они приближаются, ибо я зрю твою скорбь. Погиб король мшистой Туры! Ужели не ринусь я в битву? Но мне не поднять копья! О если б десница моя обладала силой Кухулина, скоро бежал бы Карбар, воскресла бы слава праотцев и подвиги прошлых времен!"

Он взял свой лук. Слезы текут из его блестящих очей. Все вокруг объяты горем. Барды, склонясь, отвратились от сотни настроенных арф. Одинокий порыв ветра коснулся дрожащих струн. Звук раздается печальный и тихий.[382]

Слышится голос вдали, словно кто-то горюет. Это Карил, древний годами, воротился с темной Слиморы.[383] Он поведал о смерти Кухулина и его могучих подвигах. Вкруг могилы его рассеялись воины, оружие их по земле разбросано. Они уже о войне позабыли, ибо не видят того, кто зажигал их сердца.

"Но кто это, - Карил спросил сладкогласый, - кто это близится к нам, подобно оленям скачущим? Станом похожи они на младые деревья равнины, ливнем взращенные; ланиты их нежны и румяны, но из очей бесстрашные души глядят! Кто же они, как не сыны Уснота, колесницевластные вожди Эты?[384] Со всех сторон поднимаются ратники, их сил воспрянули, как оживает полуугасший огонь, когда налетают внезапно на крыльях свистящих ветры пустыни. Катбата щит зазвенел.[385] Герои узнали Кухулина в Натосе.[386] Так обращал он сверкавшие очи свои, так шагал он по вереску. Брани кипят у Лего, Натоса меч побеждает. Скоро ты узришь его в чертогах своих, король лесистой Теморы!"

"Скоро узрю я вождя, - отвечал синеокий король. - Но моя душа скорбит о Кухулине; глас его услаждал мой слух. Часто ходили мы вместе по Доре, охотясь на темно-бурых ланей; не ведал промаха в горах его лук. Он говорил о могучих мужах, он мне рассказывал подвиги предков моих, и радостно было мне слушать. Но садись за пиршество, Карил, часто я слышал твой глас. Воспой же хвалу Кухулину и тому чужеземцу могучему".[387]

День озарил лесистую Темору всеми лучами востока. Тратин вошел в чертог, сын Гелламы[388] старого. "Я вижу, - сказал он, - в пустыне темное облако, о король Инис-файла! Но то, что я принял сперва за облако, оказалось толпою людей. Кто-то один впереди выступает в силе своей, его рыжие волосы развеваются по ветру. Щит сверкает в лучах востока. Копье в деснице его".

"Пригласи его на пиршество Теноры, - ответил король Эрина. - Чертог мой - приют чужеземцам, сын великодушного Гелламы. Это, быть может, вождь Эты грядет в торжестве своей славы. Привет, чужеземец могучий,[389] друг ли ты Кормаку? Но, Карил, он мрачен и хмур, и он обнажает свой меч. О бард старинных времен, это ли Уснота сын?"

"Это не Уснота сын, а вождь Аты, - ответил Карил. - Зачем ты в доспехах вступаешь в Темору, Карбар угрюмоликий? Да не подымется меч твой на Кормака! Но куда же ты устремляешься?"

Мрачною злобой объятый он мимо прошел и схватил королевскую длань. Кормак предвидел гибель свою, и глаза его вспыхнули гневом. "Прочь отселе, угрюмый вождь Аты. Натос войною грядет сюда. Дерзок ты лишь в чертоге Кормака, ибо слаба десница его". Меч вонзился в грудь короля. Пал он в чертогах праотцев. Во прахе рассыпались светлые кудри его. Кровь дымится вокруг.

"И ты повержен в своих чертогах, о сын благородного Арто?[390] Не было рядом с тобой ни щита Кухулина, ни копья твоего отца. Опечалились горы Эрина, ибо вождь народа повержен. Благословенна будь душа твоя, Кормак, юным померкнул ты!"

Мои слова дошли до слуха Карбара, и он заключил нас[391] во тьме непроглядной. Он боялся поднять свой меч на бардов,[392] хоть и черна была его душа. Долго томились мы в заточении, - но пришел наконец благородный Кахмор.[393] Он услыхал наш глас из пещеры, он обратил на Карбара гневный взор.

"Вождь Аты, - промолвил он, - доколе ты будешь язвить мою душу? Сердце твое, словно скала в пустыне, а мысли твои черны. Но ты Кахмору брат, и он будет сражаться в оахвахтвоих. Но сердце Кахмора не сходно с твоим, о ты, во бранях бессильная длань! Твои дела запятнали души моей свет, и барды теперь не воспоют мне хвалы. Они могут сказать: "Кахмор был храбр, но бился он за угрюмого Карбара". Молча прейдут они мимо моей могилы; никто не услышит о славе моей. Освободи же бардов, Карбар: они чада иных времен. Их голоса прозвучат в иные годы, когда прекратится род королей Теморы".

По слову вождя мы вышли на волю. Мы узрели его во всей силе. Был он похож на тебя, о Фингал, в юные годы твои, когда ты впервые поднял копье. Словно сияющий солнечный круг, было его лицо, ничто не мрачило его чела. Но он привел свои тысячи в Уллин на помощь рыжеволосому Карбару, и ныне грядет он отметить его смерть, о король лесистого Морвена".

"Пусть он грядет, - ответил король, - любезен мне враг, подобный Кахмору. Душой он высок, десницей могуч, прославлены битвы его. А низменная душа - это пар, что плывет над болотной трясиною; никогда не подымется он на зеленый холм, дабы ветры его не развеяли; он таится в пещере и высылает оттуда свои смертоносные стрелы.

Наши младые герои, о ратники, достойны славы своих отцов. Они сражаются в юности, они погибают, их имена остаются в песне. Фингал достиг середины своих закатных годов. Но он не поляжет, как дряхлый дуб поперек потока безвестного. Лежит этот дуб под ветром, а мимо проходит охотник. "Как свалилось дерево это?" Он, насвистывая, путь продолжает.

Воспойте же песнь веселья, барды Морвена, чтобы наши души забыли прошедшее. Алые звезды глядят на нас из-за туч и молча нисходят долу. Скоро забрезжится серый утренний луч и покажет нам супостатов Кормака. Филлан, возьми копье короля, ступай к темно-бурым склонам Моры. Да охватят очи твои всю вересковую пустошь, словно огонь пламенный. Наблюдай врагов Фингаловых и пути великодушного Кахмора. Я слышу далекий шум, словно падают скалы в пустыне. Но ударяй временами в свой щит, чтобы они не прокрались ночью и не угасла слава Морвена. Я становлюсь одиноким, мой сын, и страшусь, что погибнет слава моя".

Раздались голоса бардов. Король склонился на щит Тренмора. Сон низошел на вежды его; грядущие битвы явились ему в сновидениях. Вокруг покоится войско. Темно-русый Филлан следит за врагом. Он шагает по дальнему холму; временами до нас долетает звон его щита.

----

Один из отрывков старинных стихотворений, опубликованных недавно, иначе излагает обстоятельства смерти Оскара, сына Оссиана. Хотя переводчику хорошо известно более достоверное предание о судьбе этого героя, он не пожелал отвергнуть поэму, которая, если и не сочинена в действительности самим OCCHOHOMV все же очень близка к его манере и сжатому слогу. Более исправный список настоящего отрывка, попавший с тех пор в руки переводчика, позволил ему избежать ошибки, в которую, по сходству имен, впадали те, кто сохранял поэму в устном предании. Герои этого произведения - Оскар, сын Карута, и Дермид, сын Диарана. Оссиан или, возможно, его подражатель открывает поэму плачем по Оскару и затем свободно переходит к рассказу о судьбе Оскара, сына Карута, который не только носил то же имя, что и сын Оссиана, но и обладал, видимо, таким же характером. Хотя переводчик считает, что у него достаточно оснований, чтобы исключить этот отрывок из сочинений Оссиана, тем не менее, коль скоро на этот счет все же существуют сомнения, он прилагает его здесь.

Зачем, о сын Альпина, отверзаешь ты вновь источник скорби моей, вопрошал о гибели Оскара? Очи мои ослепли от слез, но память жива в моем сердце. Как расскажу я о горестной смерти главы народа! Вождь ратоборцев, Оскар, мой сын, ужель я тебя не увижу вовек!

Он скрылся, как в бурю луна, как солнце в средине пути своего, когда подымаются тучи с пучины морской, когда чернотой облекает буря утес Арданнидера. Я, словно Морвена дряхлый дуб, один стою, истлевая. Ветер ветви мои обломал, я дрожу, когда север крылами взмахнет. Вождь ратоборцев, Оскар, мой сын, ужель я тебя не увижу вовек!

Но, сын Альпина, знай, что герой не полег покорно, словно трава полевая; кровь могучих струилась с его меча, и со смертью об руку шествовал он сквозь ряды их гордыни. Но ты, Оскар, Карута сын, ты повержен без славы! Не супостат полег от десницы твоей. Кровью друга твое копье обагрилось.

Дермид и Оскар были едины. Вместе они пожинали бранную ниву. Их дружба была крепка, как булат, и об руку с ними смерть ходила на битву. Они на врагов устремлялись, как низвергаются два утеса с вершины Ардвена. Мечи их багрились кровью отважных. Бойцы ужасались, заслыша их имена. Кто, кроме Дермида, равен был Оскару? и кто, кроме Оскара, - Дермиду?

Они сразили могучего Дарго на поле брани, Дарго, не знавшего страха. Как утро, прелестна была его дочь, нежна, словно луч ночной. Очи ее, словно две звезды под завесой дождя, дыхание - ветер весенний, перси, как свежевыпавший снег, что колышется с волнами вереска. Герои узрели деву и полюбили ее; сердца их прикованы к ней. Каждый ее любил, как славу свою, каждый желал ею владеть иль погибнуть. Но сердце ее приковано к Оскару, Карута сын стал избранником девы. Она позабыла кровь своего отца и возлюбила десницу, сразившую Дарго. "Карута сын, - промолвил Дермид, - я люблю. Ах Оскар, я люблю эту деву. Но сердце ее предалось тебе, и нет исцеления Дермиду. Оскар, пронзи эту грудь; освободи меня, друг мой, своим мечом".

"Мой меч, о Диарана сын, вовек не будет запятнан кровью Дермида".

"Кто же достоин сразить меня, Оскар, сын Карута? Да не прервется безвестно жизнь моя. Да не буду сражен я никем, кроме Оскара. Дай мне с честью сойти в могилу и да прославится смерть моя".

"Дермид, свой меч подыми, Диарана сын, ополчись булатом. О, если б с тобою мне пасть, чтобы я смерть приял от десницы Дермида!"

Они сражались близ горной реки, возле источника Бранно. Кровь обагряла бегущий поток, запекаясь вкруг мшистых камней. Пал величавый Дермид; он пал, улыбаясь смерти.

"И ты повержен, Диарана сын, ты повержен рукою Оскара! Дермид, который досель не отступал на войне, и что же? я зрю - ты повержен!"

Он пошел и вернулся к возлюбленной деве, вернулся к ней, но она приметила горе его.

"Откуда эта кручина, Карута сын? Что омрачает могучую душу твою?"

"Прежде я лучником слыл знаменитым, о дева, а ныне лишился славы своей. Над потоком холма повешен на дерево щит отважного Гормура, в битве сраженного мною. Тщетно я день потерял, а его не смог поразить своею стрелой".

"Дай попытаю я, Карута сын, искусство дочери Дарго. Длани мои обучены ЛУКУ; отец утешался моим искусством".

Они пошли. Он встал позади щита. Взлетела стрела и пронзила грудь его.

"Благословенна та снежная длань, благословен тот тисовый лук! Кто, кроме дочери Дарго, достоин насмерть сразить сына Карута? Положи меня в землю, прелестная, положи меня рядом с Дермидом".

"Оскар, - ответила дева, - мне душу свою оставил Дарго могучий. Сладостно будет мне встретить смерть. Я смогу прекратить свои горести". Она пронзила булатом белую грудь. Пала она, содрогнулась и умерла.

Возле ручья на холме они покоятся вместе; сквозистая тень берез осеняет их могилу. На зеленой могильной насыпи часто пасутся ветвисторогие чада гор, когда пламенеет полдень и на холмах царит тишина.