Другу Тиониху здравствовать долго!

Того же Эсхину.

Где это ты пропадал?

Пропадал? А что же случилось?

Плохи, Тионих, дела мои.

То-то уж больно ты чахлый.

Вон как усы запустил, и кудри не прибраны вовсе.

Давеча точно такой приходил ученик Пифагора[197] —

Желтый какой-то, босой. Говорят, он афинянин родом.

Тоже любовью томился, но думаю — к свежему хлебу.

Шутишь, дружище, ты все. А я вот прелестной Киниской

Так оскорблен, что бываю лишь на волос я от безумья.

10 Вечно уж ты, мой Эсхин дорогой, через край перехватишь.

Все тебе вынь да положь. Расскажи, в чем дело, однако.

Раз аргивянин один, из Фессалии Апис-наездник,

Я и Клеоник-солдат— все мы вместе, чтоб выпить, собрались.

Были они у меня. Двух телят молодых заколол я

И поросенка зарезал. Откупорил флягу из Библа[198];

Года четыре хранил, а по запаху — будто с точила.

Устриц купил и бобов — и премилая вышла попойка.

Было уж поздно, когда мы решили, вина не мешая,

Выпить здоровье — кого кто захочет, лишь имя назвавши.

20 Все мы, назвав имена, тут же выпили так, как сказали.

Только она промолчала — при мне-то! Ну что мне подумать?

Кто-то ей в шутку: «Молчишь ты? Иль волка увидела[199]?» Вспыхнув

Так, что и факел зажегся б, — «Ах, как ты умен!» — отвечала.

Знаю я, кто этот волк: это Ликос, сын Лабы-соседа,

Нежен и ростом высок, красавчиком кажется многим.

Вот она тает по ком, изнывая от страсти великой!

Правда, уже кое-что до ушей мне подчас доходило,

Но не придал я значенья — дурак, бородою обросший!

После, как четверо были мы пьяны, по правде, изрядно,

30 Вдруг ларисянин противный опять свою песню заводит:

«Ликос да Ликос» — напев фессалийский, и тотчас Киниска

Вдруг как заплачет навзрыд! Шестилетняя девочка, право,

Горше б рыдать не могла, если б к матери рвалась в объятья.

Знаешь, Тионих, каков я: вскочил, оплеухою славной

Раз и еще наградил. Она, подобравши свой пеплос,

Быстро к дверям побежала. «Проклятье! Не нравлюсь тебе я?

Слаще другие объятья? Ну ладно! Иди же к другому!

Грей на груди, негодяйка, того, о ком ты рыдаешь!»

Словно как ласточка, быстро к малюткам под крышу юркнувши,

40 Пищу для них принесет и немедленно мчится обратно,

Так же мгновенно она побежала от мягкого ложа

Прямо сквозь сени к дверям — как ее только ноги помчали.

Есть поговорка у нас: «Пошел наш бычок по трущобам».

Двадцать уж дней протекло, еще восемь, и девять, и десять,

Нынче одиннадцать; два лишь прибавь, и два месяца минет,

Как разлучились мы с нею. Будь я, как фракиец, нечесан,[200]

Даже не знала б она — а ему отпирает и на ночь.

Что тут об нас говорить? Нас уже за людей не считают,

Мы, как мегарцы-бедняги, обижены горькой судьбиной.[201]

50 Если б ее разлюбил, пошло бы на лад мое дело.

Как это сделать, Тионих? Прилип я, как мышка на дегте.

Знать я не знаю, какое лекарство от страсти несчастной.

Слышал я, правда, что Сим, в Эпихалкову дочку влюбленный,

За морем был и здоровым вернулся, а он — мой ровесник.

За море мне не поплыть ли? Там худшим я, верно, не буду,

Хоть и не первым. Но все ж, как и всякий, я воином стану.

Очень хочу я, Эсхин, чтоб пошло на лад твое дело.

Если же все-таки вдруг порешил бы ты плыть на чужбину.

Лучший из всех Птолемей[202] повелитель для вольного мужа.

60 Да? Расскажи мне, каков он.

Для вольного — лучший владыка:

Добр и приветлив, разумен, искусен в любви, в стихотворстве,

Знает и ценит друзей, но и недругов знает не хуже.

Многое многим дает; просящему редко откажет,

Как подобает царю. Но просить слишком часто не надо,

Знаешь, Эсхин. Ну, так вот, если вправду, почуяв охоту

Плащ на плече заколоть и, ногами о землю упершись,

Выдержать смело решишься отважный напор щитоносцев,

Право, плыви ты в Египет. А то ведь пометит и старость

Наши виски; а потом подберется, поди, и к бородке

70 Время, что всех убеляет. Живи же, пока ты в расцвете!