Редко ты пишешь! Едва ли четырежды в год ты пергамент

В руки возьмешь! Лишь только наткал и опять распускаешь,

Сам недоволен собой, что вино и сонливость мешают

Славы достойный труд совершить. Чем кончится это?

Вот — убежал ты сюда, чтоб не пьянствовать в дни сатурналий[412]:

Что ж, напиши что-нибудь, ожиданий достойное наших!

Что? Ничего? Так напрасно ж перо обвинять и напрасно

Бить по стене кулаком на потеху богам и поэтам!

Мы по лицу твоему от тебя превосходного много

10 Ждали, когда ты под сельскую теплую кровлю сокрылся.

Так для чего же привез ты с собой Платона с Менандром?

Что же взял в свиту свою Евполида[413] и с ним Архилоха?

Или ты хочешь спастись от врагов, свое дело забросив?

Нет, лишь презренье одно наживешь! Отбрось же ты леность,

Эту сирену свою, иль и то, что ты нажил трудами,

Ты ни за что потеряешь опять!

Да пошлют тебе боги

Все и богини за этот полезный совет — брадобрея![414]

Только откуда ты знаешь меня?

Разорившись на бирже,

Стал я, оставив свои все дела, заниматься чужими.

20 Прежде любил я исследовать бронзу лохани, в которой

Ноги мыл хитрый Сизиф, разбирал, где заметна в ваянье

Слабость резца, где металл отлился неудачно и грубо,

Мог я назвать, как знаток, стотысячной статуе цену;

Дом ли, сады покупать — в том со мною никто не равнялся,

Так что меня при продажах любимцем Меркурия звали.

Это я знаю. Дивлюсь, как от этого ты исцелился!

Впрочем, нередко одна болезнь прогоняет другую,

Новая — старую. Крови прилив к голове или к боку

Вдруг обратится к груди. Иной летаргией был болен;

30 Смотришь — уже на врача он, взбешенный, летит с кулаками.

Лишь бы не ты на меня; а с другими — будь что угодно!

Друг, понапрасну не льстись! Все глупцы, да и сам ты безумен,

Если нам правду Стертиний твердил. От него я науку

Эту чудесную принял тогда, как меня убедил он

Мудрую эту браду себе отрастить в утешенье

И от моста Фабриция с миром домой воротиться;

Ибо оттуда, добро потеряв, с головою покрытой

Броситься в волны хотел я, но он подхватил меня справа.

«Ты берегись недостойного дела! — вскричал он. — Ты мучим

40 Ложным стыдом, ты боишься безумным прослыть меж безумцев!

Только ответь мне сперва: что есть безумие? Если

Ты лишь безумен один, я ни слова: погибни отважно!

Но ведь Хрисипп[415] и Хрисиппова школа зовет сумасшедшим

Всякого, кто ослеплен неведеньем глупым о благе

Истинном. Этим грешат и цари, и большие народы

И не грешит один лишь мудрец. Так вот и послушай,

В чем же безумие тех, кто тебя обзывает безумцем.

Часто в дремучем лесу одинокий сбивается путник

И начинает блуждать, но блуждает по-своему каждый:

50 Этот собьется с пути направо, а этот налево, —

Оба блуждают они, но только по разным дорогам.

Оба безумны они, хотя над тобой и смеются.

Верь мне: с хвостом и они! Бояться, где вовсе нет страха, —

Это безумие точно такое ж, как если б кто начал

В поле открытом кричать, что гора преграждает дорогу,

Или вода, иль огонь. Но ничуть не умней на другую

Ногу хромать: в пучину реки или в пламя бросаться,

Как ни кричали б и мать, и сестра, и отец, и супруга:

«Здесь глубочайший обрыв, здесь скала, берегися, несчастный!»

60 Нет, он не слышит, безумный, как Фуфий[416], который на сцене

Пьяный на ложе заснул и проспал Илиону, и тщетно

Несколько тысяч партнеров ему из театра кричали:

«Матерь! Тебя я зову!» Так безумствуют все, докажу я!

Все Дамасиппа считают безумным за то, что скупает

Старые статуи он, — а кто верит ему, тот умнее ль?

Если б тебе я сказал: «Вот возьми: все равно не вернешь ведь!» —

Взявши, был бы ты глуп? Нет, ты был бы гораздо глупее,

Если не взял бы, что даром Меркурий тебе посылает!

Пишешь хоть десять раз на иного у Нерия вексель,

70 Хоть сто раз у Цикуты; опутай его хоть цепями:

Все ни во что, из любой западни ускользнет он Протеем.

А как потащишь к суду — он осклабится только и мигом

Птицей прикинется, вепрем, и камнем, и деревом даже.

Если безумный действует худо, разумный же лучше,

То ведь Переллий безумней тебя, если принял твой вексель,

Зная вперед, что ты ни за что по нему не заплатишь.

Ну, подберите же тоги, чтоб слушать меня со вниманьем!

Кто с честолюбья из вас, а кто с сребролюбия бледен,

Кто невоздержан, а кто своим суеверьем замучен

80 Или другою горячкой души, — все ко мне подходите,

Все по порядку, и я докажу вам, что все вы безумцы!

Самый сильный прием чемерицы следует скрягам;

Впрочем, не знаю, поможет ли им и вся Антикира![417]

Ведь завещал же Стаберий-скупец, чтоб на камне надгробном

Вырезал сумму наследства наследник его, а иначе

Должен народу дать пир, как устроить придумает Аррий:

Сто пар бойцов да пшеницы — годичную Африки жатву.

«А справедливо ли это иль нет, мне наследник не дядька!

Так я хочу!» Вероятно, что так рассуждал завещатель.

90 Ради чего же велел надписать он на камне наследство?

Ради того, что он бедность считал величайшим пороком,

Что ужасался ее, и если бы умер беднее

Хоть на единый квадрант, то считал бы себя, без сомненья,

Он человеком дурным. У людей подобного рода

Слава, честь, добродетель и все, что есть лучшего в мире —

Ниже богатства. Один лишь богатый мужествен, славен

И справедлив.

Неужели и мудр?

И мудр, без сомненья!

Он же и царь, и все, что угодно! Он думал, что деньги

И добродетель заменят ему, и прославят в потомстве.

100 Как с ним несходен был грек Аристипп[418], рабам приказавший

Золото бросить в ливийских песках потому лишь, что тяжесть

Их замедляла в пути. А который из них был безумней?

Спорным примером спорный вопрос разрешить невозможно.

Если кто лиры скупает, а в музыке вовсе не сведущ,

Ежели кто собирает колодки башмачные, шила,

Сам же совсем не башмачник, кто парус и прочие снасти

Любит в запасе хранить, отвращенье имея к торговле,

Тот — безумный, по мнению всех. А разумнее ль этот

Скряга, что золото прячет свое и боится, припрятав,

110 Тронуть его, как будто оно какая святыня?

Если кто, с длинным в руках батогом, перед кучею жита

В рост протянувшись, лежит господином, его караулит,

Глаз не смыкает, а сам не смеет и зернышко тронуть,

И утоляет свой голод одною лишь горькой травою;

Если до тысячи бочек, до трехсот тысяч фалерна

Самого старого или хиосского в погребе скряги,

Сам же кислятину пьет и, восемь десятков проживши,

Спит на набитом соломой мешке, имея в запасе

Полный сундук тюфяков тараканам и моли в добычу,

120 То потому лишь не все называют его сумасшедшим,

Что и другие, не меньше, чем он, сумасшествием страждут.

О старик, ненавистный богам! К чему бережешь ты?

Разве затем, чтоб твой сын иль отпущенник прожил наследство?

Ты опасаешься нужды? Конечно, из этакой суммы

Много убавится, если отложишь частичку на масло,

Чтобы капусту приправить иль голову глаже примазать!

Если столь малым ты жив, зачем тебе ложные клятвы,

И плутовство, и грабеж? Вот если в народ ты каменья

Вздумал бросать иль в рабов, тебе же стоящих денег,

130 Все бы мальчишки, девчонки кричали, что ты сумасшедший —

Ну, а если отравишь ты мать и удавишь супругу,

Это — разумно вполне! Ведь ты не мечом, не в Аргосе

Их погубил, как Орест. Иль думаешь, он помешался

После убийства и предан гонению мстительных фурий

После того, как согрел в материнской груди он железо?

Нет! Напротив, с тех пор как Ореста признали безумцем,

Он не свершил ничего, что могло бы навлечь нареканья,

Он не пытался с мечом нападать на сестру и на друга:

Фурией только Электру-сестру называл, а Пиладу

140 Тоже давал имена, сообразно горячности гнева.

Бедный Опимий хотя серебра и золота груды,

В праздники венское пивший вино, а в будни — подонки

Глиняной кружкой цедивший, однажды был спячкою болен

И как мертвый лежал, а наследник уж в радости сердца

Бегал с ключами вокруг сундуков, любовался мешками!

Врач его верный придумал, однако же, скорое средство,

Чтобы больного от сна пробудить: он возле постели

Стол поставить велел, из мешков же высыпал деньги;

Вызвал людей и заставил считать. Вот больной и проснулся.

150 «Если не будешь сам деньги беречь, — врач сказал, — то наследник

Все унесет». — «Как, при жизни моей?» — «Да, при жизни. Не спи же,

Ежели хочешь пожить!» — «Так что же мне делать?» — «А вот что:

Надо наполнить желудок, чтоб кровь заструилась по жилам.

На вот рисовой каши: поешь!» — «А дорого ль стоит?» —

«Малость». — «Однако же сколько?» — «Восемь лишь ассов». — «Беда мне!

Видно, меня не болезнь, так грабеж все равно доконает!»

Кто же тогда не безумец?

Лишь тот, кто не глуп.

Ну, а скряга?

Он и безумен и глуп.

Так, стало быть, тот бессомненно

160 В здравом уме, кто не скряга?

Ничуть.

Почему же, о стоик?

Слушай! Представь, что Кратер сказал о больном: «Он желудком

Вовсе здоров!» — «Так, стало быть, может и встать он с постели?» —

«Нет! потому что страдает от боли в боку или в почках».

Так вот и здесь: этот малый — не клятвопреступник, не скряга

(Благодаренье богам!), но он — наглец, честолюбец;

Пусть же и он в Антикиру плывет! Одинаково глупо —

Бросить именье в пучину иль вовсе его не касаться!

Сервий Оппидий, богач, родовые в Канузии земли

Между своими двумя разделил, говорят, сыновьями

И, умирая, сказал им, к одру подозвавши обоих:

170 «Я замечал, что в детстве ты, Авл, и орехи и кости

В пазухе просто носил, и проигрывал их, и дарил их;

Ты же, Тиберий, вел бережный счет им и прятал их в угол.

Вот и боюсь я того, что впадете вы в разные страсти,

Что Номентаном один, другой же Цикутою будет.

Вот потому заклинаю пенатами вас: берегитесь

Ты — уменьшать, а ты — прибавлять к тому, что отец ваш

Должною мерой считал, и чему нас учила природа.

Кроме того, я хочу, чтоб вы с клятвою мне обещали

Не соблазняться щекоткою славы; и если который

180 Будет эдилом иль претором, тот мне не сын: будь он проклят!»

Как! Промотать все добро на горох, да бобы, да лупины[419],

Только затем, чтобы чваниться в цирке, чтоб выситься в бронзе,

Хоть за душой у тебя уж давно ни гроша, ни землицы!

Уж не мечтаешь ли ты сравняться в успехе с Агриппой,

Словно проныра лиса, благородному льву подражая?

«Молви, Атрид, почему хоронить не велишь ты Аякса?»

«Царь я — вот мой ответ!» — «Ну что ж! Я — плебей, я смолкаю».

«Был мой приказ справедлив. Но если кто мыслит иначе —

Пусть говорит: дозволяю!» — «О царь, да пошлют тебе боги,

190 Трою разрушив, обратно приплыть. Итак, мне вопросы

И возраженья дозволены?» — «Спрашивай! Я дозволяю!»

«Царь! За что же Аякс, сей герой, второй по Ахилле,

Греков спасавший не раз, истлевает под небом открытым?

Или на радость Приаму и Трое лишен погребенья

Тот, кем их юноши были могил лишены в их отчизне?»

«Нет, а за то, что казнил он овец, восклицая, что режет

Он Менелая, Улисса, меня!» — «А когда ты в Авлиде

Милую дочь, как телицу, привел к алтарю и осыпал

Солью с мукою ей голову, был ли ты в здравом рассудке?»

200 «Что за вопрос?» — «Но безумный Аякс перерезал лишь стадо, —

Много ли в этом вреда? Ни жену он не тронул, ни сына:

Только Атридам, Атридам одним грозил он расправой —

Тевкру не сделал он зла, не коснулся он даже Улисса».

«Я же, чтоб ветер попутный судам от враждебного брега

Боги послали, хотел смягчить их той жертвенной кровью».

«Чьею? Своею, безумный?» — «Своей, но совсем не безумный!»

«Всякий безумным слывет, которому ум затмевает

Призраков ложных игра, взметаемых пагубной страстью,

Гнев ли причиной тому или попросту глупость людская.

210 Пусть был безумен Аякс, поражающий агнцев невинных;

Но неужели ты сам разумен и чист от порока,

Если спокойно творишь преступления почестей ради?

Если б кто вздумал носить на покойных носилках овечку,

Шить ей, как дочери, платье, дарить ожерелья, служанок,

Куколкой, девочкой ласково звать и готовить для брака,

Верно бы, претор ему запретил управленье именьем

И передал бы его хозяйство родным под опеку.

Ну, а если кто дочь настоящую вместо овечки

В жертву приносит богам, — ужели он в здравом рассудке?

220 Всюду, где глупость — там и безумие; где преступленье —

Там и припадок; а там, где погоня за хрупкою славой, —

Там помраченье ума, как от грохота ярой Беллоны!»

Ну, а теперь рассмотри невоздержность, и с ней — Номентана.

Здравый рассудок покажет, что мот есть тоже безумец.

Этот, как скоро талантов до тысячи схватит в наследство,

Тотчас объявит всем рыболовам и всем, продающим

Овощи, птиц и душистые мази, всей рыночной черни,

Всем шутам, мясникам, завсегдатаям улицы Тускской[420],

Чтобы наутро пришли. Вот и утро — приходят толпою!

230 Сводник слово берет: «Все, что есть у нас, — все в твоей воле!

Лишь прикажи, хоть сегодня, хоть завтра, — получишь немедля!»

Слушай же, как благородно им юный богач отвечает:

«Ты из луканских снегов добываешь мне к ужину вепря:

Ты, невзирая на бурное море, ловишь мне рыбу;

Я не тружусь, а пользуюсь всем, недостойный! Возьми же

Десять тысяч себе, и столько же ты! А тебе я

Втрое даю за жену: хоть в полночь позову, прибегает!»

Сын Эзопа[421] жемчужину, бывшую в ухе Метеллы,

В уксусе крепком велел распустить, чтобы, выпивши, разом

240 В нем проглотить миллион; но разумней ли это, чем если б

Он ее в быструю реку швырнул или в сточную яму?

Квинта же Аррия дети, друг друга достойные братцы,

Два близнеца по распутству, имели привычку на завтрак

Каждый день из одних соловьев заказывать блюдо.

Это — безумье иль нет? Чем отметить их: мелом иль углем?

Если старик забавляется детской игрой в чет и нечет,

Или на палочке ездит верхом, или домики строит,

Или мышей запрягает в колясочку — он сумасшедший!

Ну, а если рассудок докажет тебе, что влюбленный

250 Больше ребенок, чем он? Что возиться в песке, как трехлетний,

Что в ногах у красавицы выть — не одно ли и то же?..

Можешь ли ты, например, поступить Полемону[422] подобно?

Бросишь ли признаки страсти, все эти запястья, повязки,

Эти венки, как бросил их он, вином упоенный,

Только услышав случайно философа слово, который

В школе своей натощак проповедовал юношам мудрость!

Дай раздраженному мальчику яблоко: он не захочет.

«На, мой голубчик, возьми!» Не берет! Не давай: он попросит!

Как и влюбленный, выгнанный вон, перед дверью любезной

260 Он рассуждает: войти или нет? А тотчас вошел бы,

Если б она не звала: «Сама позвала; не войти ли?

Или нейти и разом конец положить всем мученьям?

Выгнала, что же и звать! Не пойду, хоть она б умоляла!»

Столь же разумный слуга между тем говорит: «Господин мой

То, в чем ни меры, ни смысла, — никак под законы рассудка

Нам подвести невозможно. В любви ведь это и худо:

В ней то война, то последует мир. Но кто захотел бы

Сделать то постоянным, что переменно, как ветер

Или как случай, — это все то же, как если б он вздумал

270 Жить как безумный, и вместе по точным законам рассудка!»[423]

Как? Когда ты гадаешь и зернышки яблок бросаешь,

Чтобы попасть в потолок, неужели ты в здравом рассудке?..

Как? Когда ты, беззубый, лепечешь любовные речи, —

То умнее ль ребенка, который домики строит?

Вспомни и кровь и железо, которыми тушат сей пламень;

Вспомни Мария: он, заколовши несчастную Геллу,

Бросился сам со скалы и погиб; не безумец ли был он?

Если же это безумие ты назовешь преступленьем,

В сущности будет все то же, различие только в названье!

280 Вольноотпущенник некий, не евши, но вымывши руки,

До свету бегал по всем перекресткам, где только есть храмы,

Громко крича: «Избавьте, о боги, меня вы от смерти!

Только меня одного! Всемогущие, это легко вам!»

Всем он здоров был, и слухом и зрением; но за рассудок,

Впрямь, при продаже его, господин бы не мог поручиться!

Эту всю сволочь Хрисипп в собратьях Менения[424] числит.

«О Юпитер, от коего все: и болезнь и здоровье! —

Молится мать, у которой ребенок пять месяцев болен, —

Если его исцелишь от горячки, то завтра же утром,

290 Так как наутро свершаем мы пост в честь тебя, всемогущий,

В Тибр я его окуну!» Что ж? Если бы лекарь иль случай

Вдруг и избавил его от болезни, то глупая матерь

Мигом холодной водой лихорадку б ему возвратила!

Что тут причиной безумства? Причиной одно: суеверье!

Так-то, Стертиний, мой друг, осьмой меж семью мудрецами,

Дал мне оружье, дабы отныне никто не остался

Без наказанья, задевши меня! Кто мне скажет: «Безумец!» —

Тотчас ему я в ответ: «Оглянись, на себя посмотри-ка!»

Стоик! Да будешь ты, после банкротства, гораздо дороже

300 Новый товар продавать! Но коль много родов есть безумства,

То какое ж мое? А по мне — я здоров, да и все тут!

Но неужели Агава, что в голову сына воткнула,

Будто в звериную, тирс, почитала себя сумасшедшей?

Да, как видно, ты прав. Сознаюсь откровенно: глупец я!

Даже безумец, пускай! Но все-таки молви: какой же

Я страдаю болезнью души?..

Во-первых, ты строишь!

То есть ты подражаешь людям высоким, а сам ты

От головы и до пят не выше двух футов! Подумай:

Ты, улыбаясь, глядишь, как Турбон[425], лихой не по росту,

310 Мчится в доспехах на бой; но и ты ведь насмешки достоин,

Ежели ты намерен во всем подражать Меценату!

Где уж тебе, столь несходному с ним, в чем-нибудь состязаться?

Как-то теленок ногой растоптал лягушат, и один лишь

Спасся и в сильном испуге рассказывать матери начал,

Что за огромный их зверь растоптал. «Огромный? — спросила

Мать, надувая живот. — Такого, наверное, роста?»

«Нет, — говорит лягушонок в ответ, — раза в два был он больше».

«Что же, такой?» — мать спросила, надувшись еще. — «Нет, хоть лопни,

Все же не будешь с него!» Не твое ли подобие это?..

320 А стихотворство? Оно ведь — как масло в огонь сумасбродства!

Станешь ли ты уверять, что поэты — разумные люди?

Нрав твой горячий… о нем уж молчу…

Перестань!..

Об издержках

Сверх состояния…

Вспомни себя, Дамасипп!

Я ни слова ни про безумную страсть к девчонкам, ни к мальчикам дружбу!

О, пощади же ты, больший безумец, меньшого безумца!