Почто задумчив, грустен, мой Эргасто,

Как погляжу я? Овцам нет пригляда,

Разброд такой чреват бедою часто![36]

У речки та вон выбилась из стада;

Вон два барана прянули друг к другу,

И точно: будут биться до упада.[37]

Как победитель славен на округу!

Бегут за ним, и горе побежденному:

Пуститься прочь гонимому по лугу.

Вот, гладу покорясь неутоленному,

Добычу волки ждут, но спят собаки,

Ведь не до них хозяину бессонному.

Уже в лесах свивают гнезда птахи,

Снега нисходят с гор, растаял иней,

И поднимаются под солнцем злаки.

Вот-вот цветами запестреть долине,

Ветвям покрыться зеленью густою;[38]

Ягнята щиплют травку на равнине.

Венерин сын готовит лук свой к бою,

Чтоб ранить им, не зная пресыщения,

И сердце обратить сухой золою.

Уж Прокна, возвратясь в сопровождении

Кекропиды-сестры из стран далеких,

Рыдает о старинном преступлении.[39]

И правда, нынче пенье столь немногих

Разносится в тени дерев, что мнится,

Живем средь скифов, варваров жестоких.

С тобою в пенье мало кто сравнится,

Стихи слагаешь, фроттолы умело;

Спой, ибо ласкова Весна-царица.

Сельваджо мой, не Прокну с Филомелой,

А сов я вижу да мышей летучих

Во мраке сей пещеры опустелой.

Сама весна не дарит дней мне лучших,[40]

Цветов благих, травы не вижу росной,

Одни шипы терновников колючих.

И нет просвета в хмари дожденосной,

И ясный день, столь теплый и погожий,

Мне зимней ночью чудится морозной.

Пусть гибнет мир, не испытаю дрожи,

Крушенья жажду с чувством я особым,

И слаще думы нет для сердца всё же.

Страшусь громов, раздавшихся над скопом

Гигантов Флегры, воды призываю,

Что скроют землю новым злым потопом.

Ты мнишь, что мне, когда я так страдаю,

О бедном, жалком стаде печься любо?

Что отогнать надеюсь волчью стаю?

Я жажду одного в тоске сугубой:

Сесть у подножья ясеня иль клена,

Сосны густой иль пробкового дуба,[41]

Мечтать о той, что мучит непреклонно,

Как лед сама; заботы нет мне более,

Чем тосковать, страдая, как влюбленный.

Тебя в такой увидев меланхолии,

Скалою становлюсь от удивления,

Ответь же мне, ведь мучусь поневоле я,

Кто дева та, чье гордое презрение

Твой лик покрыло бледностью такою?

Открой же тайну и развей сомнение.

Ягнят однажды вел я к водопою,

Вдруг предо мною вспыхнул свет у речки;

Кудрей колечки стали мне силками,

А в сердце пламя лик разжег небесный,

Чей цвет чудесный молока белее

И роз алее; вся душа горела,

Хоть не терпела бремени доселе.

Сношу я еле то ярмо на шее,

А тяжелее знал ли кто на свете?

Попал я в сети красоты лукавой.

Лик величавый вижу постепенно,

И вот колено плавно приподнялось,

Мне показалось: небо запылало;

Покров стирала, пела нежным гласом.

Но горе! Разом прекратила пенье,

Мое явленье возмутило деву,

Ее напеву уж не мог внимать я;

Схватила платье, чтоб покрыть им тело;

По пояс смело погрузилась в воды,

И от невзгоды пал я, чувств лишившись.

Ко мне склонившись, дева утешала

И слез немало пролила в испуге,

На крик с округи пастухи сбежались,

Все сокрушались в чувствах благолепных,

Сто трав целебных применили с горя.

И чувства вскоре я обрел, но только

Мне жизнь нисколько не мила отселе,

Мне нет веселья, раненый, терзаюсь.

Она ж, раскаясь, возвратилась вскоре,

Но сердце — горе! — завлекла в ловушку.

Свою пастушку гордую и строгую

Зову и день и ночь, она же, дивная,

Как будто лед — ей сердце не растрогаю.

Лесам известна песня заунывная,

Все горы знают, люди и животные,

Как от любви рыдаю непрерывно я.

И ведают сильваны беззаботные,

Колькрат на дню вздыхаю, все деревия

И все стада, что здесь пасу, несчетные.

Несется эхо, и ловлю напевы я,

Что, отозвавшись, слух ласкают звуками,

И слышу имя этой юной девы я.

О ней лишь речь меж вязами и буками,

На чьей коре стихи мои читаются,

К слезам и пенью понужден я муками.[42]

Из-за нее быки мои сражаются.