Под нежных буков сень скорей придите,

Вы, козочки мои, набили чрево,[47]

А солнце жгуче и уже в зените.

Послушайте высокие напевы

В честь белых локонов, очей и дланей

Той, перед кем земные меркнут девы.

Ручей мне вторит сладостью журчаний,

Вы ж травку щиплете с листвой зеленой

И нежными цветами на поляне.

То человек иль камень отдаленный?

Я вижу: спит, простершись, как на ложе,

Он на земле, трудами утомленный.

По росту судя, по плечам, одеже,

То человек, с ним белый пес поджарый.

Увидел я Уранио, похоже.

Да, это он. А у его кифары[48]

Столь звучный лад, что, верю, дивным гласом

Свирель моя как раз ей будет парой.

Нам, козопасам, вор жестокий страшен:

Охоч до брашен, бродит волк в округе.

О сколько, други, от него тревоги!

Есть две дороги: путь готовый, скорый

Лежит чрез горы, та стезя открыта,

Гони бандита! Путь второй змеится,

Где волк таится, никогда не спящий,

В кустах следящий за стадами чутко.

Но мне не жутко — верно, знаю толк я

И чую волка; ну же, козы, ну же!

Вас веткой дюже ловко погоняю,

Пройти я чаю через лес дремучий.

Просить ли случай мне прийти в подмогу,

Чтоб на дорогу выбраться скорее

И не робея? Вам же, козы, нужно

Сплотиться дружно, как обычно, стадом.

Волк, знаю, рядом. Мы его заметим,

Ведь утром этим слышал шум я скверный.

О, пес мой верный Адр, Меламп мой скорый,

Гоните вора и со смелым лаем.

А мы-то знаем, знаем, как ужасно

Коварство волчье, погоняем стадо;

Нам никакая зависть не опасна.

Коль мудр пастух, за крепкою оградой

Он держит скот, прочны его загоны,

Ведь лай собак не сдержит козокрада.

И никогда не терпит он урона:

И шерсть, и млеко вдоволь прибавляются,

Будь зелены леса, будь оголенны.

Он мартовского снега не пугается,

Коз не теряет и беды не чует,

Так что с судьбой в ладу он обретается.

Его ягнят ничто не зачарует,[49]

Ни травы, ни заклятья колдовские;

Наш вздох его нимало не волнует.

Ему не страшны волки никакие —

Знать, от богатых волк на расстоянье.[50]

А что же нам вредят они, лихие?

Прийти сюда влекло меня желанье

Любовные страданья

Излить, свирелью оглашая высь.

Уранио несчастный, пробудись!

Да что с тобой, очнись!

День с ночью, друг, ты спутал, как ни странно!

Я ночью в этом гроте спал, Монтано,

Но полночью туманной

Я псами был разбужен — лай не молк;

И закричал я: «Волк! Смотрите: волк!

Вперед же, други, волк!»

И до прихода дня забыл о ложе,

Всё стадо по рогам считал я в дрожи,

Под этим вязом всё же

Я наконец-то покорился сну.[51]

Споешь со мною? Первый я начну.

Я песню затяну

Тебе в ответ по твоему уставу.

И как же мне воспеть любовь на славу?

Не горькую ль отраву?[52]

Начну ли так: «Душа моя благая...»?

А может быть: «Планида роковая...»?[53]

Любя и обожая,

Полдня вчера я пел о ней в селенье.

Слезами исхожу и ночь, и день я;

Так снег на солнце тает

Иль на ветру мятущиеся тучи.

То рок мой неминучий.

Я знаю, что страдать мне подобает.

Я знаю, что страдать мне подобает,

Как воску от огня

Или костру, что заливают воды;[54]

Я не ищу свободы,

Мучение — отрада для меня.

Мучение — отрада для меня.

Пою я и танцую,

Пою, танцую, а беды не ведаю,

За василиском следую.[55]

Так я приемлю долю роковую.

Так я приемлю долю роковую;

На злачных побережьях

Цветы и травы свежие срываю,

Венки из них сплетаю,

Хоть вызову слезу в глазах медвежьих.

Филлида, ты белей цветов каштана,

Пурпурнее лугов в апреле нежном,

Оленя ты проворней,

Со мною же упорней

Той, что однажды победила Пана[56]

И стала хрупким тростником прибрежным;

В награду мне за тягости такие

Развей по ветру кудри золотые.

Тиррена, ты как роза из бутона,

Ты цветом с чистым молоком сравнилась,[57]

Бежишь резвее лани,

Ты — цель моих желаний,

Но ты жесточе фессалийки оной,

Что первым лавром древле обратилась;[58]

Чтоб ранам сердца исцелиться скоро,

Дай видеть очи, где гнездо Амора.[59]

О пастухи, послушать нас пришли вы,

Кресало отыщите вместе с трутом,

Костер зажгите в поле,

Мне ж — саламандры доля:[60]

Как это чудо, горько и счастливо

Живу в огне я крепнущем и лютом

Со дня того, когда увидел очи,

Горю и леденею дни и ночи.

О пастухи, бегущие от зноя

В спасительную тень, ища прохлады,

Где ток струится синий,

Ко мне придите ныне,

Чтоб неутешных слез моих волною

Оплакал я надежды и отрады,

Которых был лишен, увидев руки,

Обрекшие меня на страсть и муки.

Нисходит ночь, темно на небосклоне,

Завесой мглы покрылись склоны горные;

Луна сияет в ярких звезд короне.

Уже готовы козы, мне покорные,

Покинуть лес, ведь знают, что пора им

В свои загоны двинуться просторные.

Уранио, что время мы теряем?

Пойдем со мной, друзья нас дожидаются,

Тревожатся, небось, что заплутаем.

Друзья, Монтано, вряд ли сокрушаются,

Что медлю я со стадом; и во благо

Заботой обо мне не угнетаются:

Есть хлеб в суме, и есть хмельная влага...

Ты задержись со мной, пойду едва ли я,

Пока не опустеет эта фляга.

А может статься, и гроза не далее.