Необычайная гармония, нежный напев, вызывающие сочувствие слова и, наконец, прекрасное и пылкое обещание Эргаста, хотя он умолк, все еще держали души слушателей удивленными и замершими, когда солнце, по верхам гор уводя багровеющие лучи на запад, дало знать, что свечерело и пора идти к оставленным стадам. Так что Опик, наш старейшина, поднявшись на ноги и с улыбкой обращаясь к Эргасту, сказал:

– Сегодня ты прекрасно почтил твою Массилию; а в будущем постарайся с твердым и горячим усердием исполнять то, что с любовью пообещал в своей песне.

Сказав это, он поцеловал могилу и, пригласив других сделать то же, вышел в путь. За ним и мы, один за другим попрощавшись с Эргастом, направились каждый к своей хижине, благословляя Массилию прежде всего за то, что она оставила после себя лесному краю столь добрый залог.

Но вот пришла и темная ночь, милостивая к житейским трудам, чтобы дать отдых всему живому: леса мирно безмолвствовали, не слышался уже ни лай собак, ни вой диких зверей, ни пение птиц, не шевелилась листва на деревьях, не дуло ни малого ветерка. Среди этого безмолвия лишь в небе порой то мерцала, то падала звезда. А меня после долгих раздумий (не знаю, виденное ли в течение дня, или иное что было тому причиной) наконец сморил тяжкий сон, но многоразличные страсти и скорби не оставляли мою душу. Ибо мне снилось, что, уйдя из лесов и от пастухов, я нахожусь в пустом и уединенном месте, где никогда прежде не был, среди заброшенных могил, не видя ни одной знакомой души. И от страха мне хотелось кричать, но голос замирал, и, много раз порываясь бежать, не мог я сделать и пары шагов, но, разбитый и изнуренный, оставался на месте. А дальше снилось, будто я стою и слушаю сирену, горько плачущую на скале, и тут вдруг море накрывает меня большой волною, и вода не дает мне дышать, я захлебываюсь и вот-вот умру. Наконец, снилось мне прекрасное апельсиновое дерево, за которым я с большой любовью ухаживал: будто я вижу это дерево срубленным под корень, а ветки его с цветами и плодами разбросанными по земле. И будто у неких плачущих нимф спрашиваю, кто же это сделал, а мне отвечают, что злые Парки срубили его своими жестокими секирами. И я, сильно скорбя над милым пеньком, говорю: «Где же теперь найду я покой? Под чьей тенью буду петь мои песни?» И кто-то, не давая никакого другого ответа моим словам, лишь указывает мне на стоящий поодаль черный, словно траурный, кипарис.

При этом меня переполняла такая тоска, такое томление, что сон мой, не в силах вынести большего, разбился. И хотя для меня было немалым облегчением, что на деле все не так, как я видел, тем не менее в сердце остались страх и недобрые предчувствия. Весь вымокший от слез, я не мог уже уснуть и, чтобы меньше мучиться, встал; и хотя была еще глубокая ночь, вышел в темноту лугов.

Медленно, шаг за шагом, сам не зная, куда иду (меня вела судьба), достиг я наконец подножия некой горы, откуда с ревом и удивительным журчанием[322] сносилась мощная река, особенно звучная в этот час, когда не было слышно никакого другого шума.

Я стоял здесь в течение довольно долгого времени: уже заря начинала румяниться в небе, пробуждая смертных к их трудам. Но хоть я и воздал ей смиренное поклонение, умоляя быть милостивой к моим мечтам, она, казалось, мало слушала мои мольбы и еще меньше заботилась о них. И внезапно от реки – я не заметил как – передо мной явилась юная девушка, прекрасная лицом, а движеньями и походкой поистине божественная, в одеждах из тончайшей и блестящей ткани, которую, если б я не видел, как она мягка, с уверенностью признал бы сотканной из хрусталя, с никогда прежде мною не виданной укладкой волос, украшенных золотым венком. Держа в руке сосудец из белоснежного мрамора, она приблизилась ко мне и сказала: «Следуй за мной, ибо я нимфа этого места», исполнив меня такого восхищения и страха, что я, не в состоянии ни отвечать ей, ни понять, поистине ли пробудился, или все еще сплю, покорно пошел следом. Подойдя за нею к самой реке, я увидел, как воды мгновенно расступились перед нею по сторонам, открывая дорогу, – дело поистине удивительное для зрения, ужасающее мысль и, может быть, вовсе невероятное для слуха. Боясь подходить к ней слишком близко, я остановился на берегу, но она, любезно ободряя меня, взяла за руку и повела прямо в реку. Следуя за ней и не замочив ног, я хоть и видел себя со всех сторон окруженным водой, но шел будто по узкому ущелью с крутыми обрывами или холмистыми гребнями по сторонам.

Наконец мы вошли в пещеру, из которой вытекала эта вода, а за ней – в другую, своды которой, как я, кажется, догадался, были из шершавой пемзы, и в разных местах свисали застывшие сосульки хрусталя, а по стенам, будто для украшения, лепились морские раковины; дно пещеры было покрыто мелкой и густой зеленью, с прекраснейшими скамьями по обе стороны, и колоннами из прозрачного стекла, которые поддерживали невысокий потолок. И там, внутри, на зеленых коврах, мы увидели нескольких нимф, сестер моей проводницы, которые просеивали золото через мельчайшие белые сита, отделяя от песка. Другие, прядя, вытягивали это золото в тонкие нити, из которых, вместе с шелками разных цветов, сплетали картину удивительного художества, для меня содержавшую, однако, в изображаемом предмете горестное знамение будущих слез. Ибо, войдя, случайно приметил я среди многих вышивок, которые они держали в руках, плачевную историю Эвридики: о том, как ужаленная ядовитой змеей в белую пяту она испустила дух и как, чтобы вернуть ее, сошел в преисподнюю, и как, обретя, вторично утратил забывчивый муж. Ах, несчастный, сколько ударов чувствовал я в душе, видя это и вспоминая недавние сны! И сам не знаю, что вещало мне тогда сердце, – ибо против воли очи мои увлажнялись слезами, и я все, что видел, толковал в недобром смысле.

Тогда нимфа, возможно, жалея меня, увела меня отсюда в другое место, куда более просторное, где я увидал множество озер и источников, множество расселин, бурливших водою, откуда исходили реки, текущие по лицу земли. О дивное искусство великого Бога! Земля, которую я считал сплошной твердью, скрывает в своих недрах столько впадин! Тогда я перестал недоумевать, отчего реки столь обильны и как неубывающей влагой поддерживают свой вечный бег. Таким образом продвигаясь вперед, ошеломленный и оглушенный великим рокотом вод, я шел, оглядываясь по сторонам и в страхе думая, где же я оказался. Догадавшись об этом, моя нимфа сказала:

– Оставь эти мысли и отгони от себя всякий страх, ибо не без воли неба совершаешь ныне это путешествие. Я хочу, чтобы ты видел, от какого начала родятся реки, чьи названия ты столько раз слышал. Вон та, текущая там вдали, – студеный Дон, вон та другая – великий Дунай, эта – славный Меандр, а вот эта – старик Пеней[323]; смотри, вот Каистр, вот Ахелой, вот, смотри, благословенный Эврот, чьи берега многократно слыхали пение Аполлона[324]. А поскольку знаю, что тебе не терпится увидеть твои реки (они по воле судьбы находятся ближе к тебе, чем ты думаешь), знай, что вот эта, которой все остальные приносят честь, – гордый триумфами Тибр, который увенчан не ракитами и камышом, как другие, но вечнозелеными лаврами, ради многовековых побед своих сынов. Две другие, ближайшие к нему, – Лирий[325] и Вольтурн, счастливо текущие по плодоносным владениям твоих дедов[326].

Эти слова пробудили в моей душе столь горячее желание, что я, не в силах долее сдерживать себя, сказал:

– О верная моя водительница, о прекраснейшая нимфа, если среди столь великих рек позволено иметь некое имя и моему Себету, прошу тебя, покажи мне его.

– Ты его обязательно увидишь, – отвечала нимфа, – когда подойдешь к нему поближе, а сейчас он не виден из-за своей малости.

И, как будто желая сказать что-то еще, вдруг замолчала.

Все это время мы не сбавляли шаг, но продолжали путь по огромной пазухе, которая то сужалась до тесного прохода, то расширялась до просторных равнин; и видели то горы, то долины – все подобно тому, как видим на земле.

– Удивишься ли ты, – сказала нимфа, – если я тебе скажу, что у тебя над головой – море? И что именно здесь влюбленный Алфей[327], не смешиваясь с морскими водами, пробегает тайным путем, стремясь в нежные объятия сицилианки Аретусы?

При этих словах мы издалека увидели великое зарево и почувствовали зловоние серы. Видя, что меня это удивляет, нимфа объяснила:

– Причина этого – муки пораженных молниями Гигантов, восхотевших напасть на небо. Сдавленные тяжелейшими горами, они все еще выдыхают небесное пламя, которым были сожжены. Этим и объясняется, что, если в других местах каверны изобилуют водой, здесь непрестанно пылает огонь. И если бы я не опасалась навести на тебя слишком большой ужас, то показала бы тебе, как гордый Энкелад, лежащий под великой Тринакрией[328], изрыгает огонь через провалы Монджибелло[329]; также ты увидел бы разожженный горн Вулкана, при котором нагие циклопы на гулких наковальнях куют перуны для Юпитера[330]; а дальше – под славной Энарией[331], которую вы, смертные, зовете Искьей, – неистового Тифея[332], от которого приемлют свой жар кипящие воды Байи и ваши серные холмы[333]. А еще я дала бы тебе услышать под громадой Везувия устрашающий рев великана Алкионея[334] – хотя, думаю, ты его еще услышишь, когда мы подойдем ближе к твоему Себету. Много веков назад все жители этих мест, к своему несчастью, услышали его, когда бешеное пламя и пепел накрыли окрестные земли, о чем до сего дня ясно возвещают расплавленные и застывшие камни. Поверит ли кто, сколько народа, какие роскошнейшие виллы и города погребены под ними?

И как, поистине, не только они были завалены пере-жженной пемзой и обломками горы, но и вот этот, видимый прямо перед нами, а в те времена, безусловно, славнейший город твоей страны, Помпеи, орошаемый холодными струями Сарно[335], по причине внезапного землетрясения был поглощен землей, так что и фундаменты его ушли из-под ног? Поистине, поразительный, ужасающий род смерти – толпы людей в один миг были заживо исторгнуты из числа живых! Но в конце концов все достигает своего предела, а дальше смерти никуда не уйдешь.

При этих словах мы уже совсем близко подошли к городу, о котором говорила нимфа[336]: его башни, дома, театры, храмы выглядели почти целыми. И я подивился, за сколь короткое время смогли мы перейти сюда из Аркадии; ясно было одно – что сила большая, нежели человеческая, подгоняла нас. Совсем скоро заблестела перед нами и тихая рябь Себета. Тогда, при виде моей радости, нимфа издала глубокий вздох и, жалостно посмотрев на меня, проговорила: «Дальше иди сам», – и исчезла, навсегда скрывшись из моих глаз.

Я остался один, весь охваченный страхом и печалью. И едва ли хватило бы у меня духу сделать хоть шаг без моей проводницы, если бы перед глазами не текла родная реченька. Быстро приближаясь к ней, я шел, во все глаза ища, откуда исходит ее вода, ибо с каждым шагом мне казалось, что ее бег ускоряется, набирая всё большую силу[337]. Так направляясь вдоль сокровенного русла, я все ходил, пока наконец не набрел на пещеру, вырытую в грубом туфе, где увидел ее многочтимого бога. Он сидел на земле, левым боком прислонившись к каменному сосуду, откуда изливалась струя, которую он еще весьма увеличивал той водою, что обильно и непрестанно дождила от его лица, волос, влажной бороды. Он был весь будто одет в зеленые водоросли; в правой руке у него была тонкая тростниковая дудочка, а на голове – венок из камыша и других трав, растущих в его водах[338]. С необычным журчанием его окружали его нимфы[339], все в слезах: забыв о чинности, безо всякого стеснения они лежали на земле, не поднимая от нее скорбных лиц.

Такое плачевное зрелище предстало моим глазам.

И внутренне я начинал уже смутно догадываться, по какой причине прежде времени оставила меня проводница. Но, оказавшись здесь, не веря, что когда-либо вернусь назад[340], и не зная, что еще другое сделать, весь полный скорби и предчувствий, я сначала склонился над землей, чтобы поцеловать ее, а потом начал говорить:

– О текучий поток, о царь земли моей, о любезный и милый Себет, светлыми и прохладными струями орошающий мою прекрасную родину, да возвысит тебя Бог! Да возвысит вас Бог, о нимфы, благородное потомство вашего отца! Будьте благосклонны, молю вас, к моему приходу, милостиво и сострадательно примите меня в ваши рощи. Довольно моей строптивой судьбе водить меня по разным мытарствам; пора ей сложить свои оружия, или примирившись со мною, или насытившись моими бедами.

Но не успел я договорить, как от скорбящего этого сонма отделились две нимфы и, подойдя ко мне с залитыми слезами лицами, стали по обе стороны от меня. Одна из них, подняв на меня глаза, взяла меня за руку и довела до выхода, где малая первоначальная вода разделяется на две части: одна – изливаясь в поля, другая – сокровенным течением проходя по городу для его пользы и благоукрашения. И, остановившись там, указала мне путь, прибавив, что выходить наружу или нет – в моей воле. Затем, открывая мне, кто они были, сказала:

– Та из нас, которую твой ум, угнетенный густым туманом, кажется, не узнаёт, – прекрасная нимфа, омывающая милое гнездо твоего единственного феникса[341]; сколько раз ее воды наполнялись до краев твоими слезами! А меня, сейчас говорящую с тобой, найдешь ты у самого подножия горы, где ныне лежит твоя любимая…[342]

И, еще издавая последние звуки этих слов, она обернулась водной струей и утекла по подземному руслу.

Читатель, клянусь тебе (если то божество, что дало мне милость дописать до этого места, дарует моим писаниям, каковы бы они ни были, толику бессмертия), что в эту минуту я так хотел умереть, что согласился бы на любой род смерти. И, придя в ненависть к самому себе, проклинал час, когда вышел из Аркадии, и несколько раз забылся в надежде, что все, что я видел и слышал, мне приснилось, будучи совершенно не в силах оценить, сколько времени я провел под землею. Так, среди раздумий, скорби и смятения, измученный и разбитый, и уже будто вне себя, добрел я до указанного источника. И он, только ощутив мой приход, взволновался и забурлил больше обычного, как бы желая сказать: «Я и есть та самая, которую ты видел лишь недавно». И, повернувшись налево, я увидел холм, о котором она говорила, весьма знаменитый красотою высокого дома, стоящего на нем, имя которому дано от того великого воло-паса-африканца[343], водителя многих стад, что в свое время, словно некий другой Амфион[344], пением звучной волынки воздвиг вечные стены божественного города[345].

И, желая идти дальше, по воле судьбы я встретил у подножия невысокого всхолмия Барциния и Суммонция[346], известнейших пастухов в здешних лесах, которые, укрывшись вместе со стадами в тихом и солнечном месте (поскольку было ветрено), как можно было понять по их жестам, собирались петь. И мне, хоть уши мои еще были полны песен Аркадии, захотелось остановиться, чтобы послушать голоса птиц моей страны и к долгому времени, столь прискорбно для меня прошедшему, прибавить хотя бы малую передышку. И я прилег на траву невдалеке от них, осмелев еще и оттого, что они, как было видно, не узнавали меня в чужестранной одежде, тем более что чрезмерная скорбь за недолгое время изменила мой облик. Даже сейчас, обращаясь памятью к их пению, к тому, какими созвучиями оплакивали они произошедшее с несчастным Мелисеем[347], мне хочется еще раз послушать их с великим вни-манием[348], – уже не чтобы сравнивать их с аркадскими певцами, но чтобы утешиться о моем небе, оставившем не совсем пустыми свои леса, которые не только сами всегда рождали благороднейших пастухов, но и от дальних стран принимали с любовью и радушием. Слушая их, мне легко поверить, что некогда обитавшие здесь Сирены сладостью пения удерживали проплывавших мореходов. Но вернемся к нашим пастухам: Барциний, в течение довольного времени сладкозвучно игравший на свирели, затем, обратившись лицом к товарищу, запел, а тот, сидя на камне, внимательно приготовился ему отвечать.