Идите в тень приятных взору буков,

Овечки сытые мои, уж солнце

Лучи палящие к полудню направляет.

Услышьте, как высокой речью славлю

Свет ясных глаз, и косы золотые,

И всю красу единственной на свете.

Пока мой глас и струй речных журчанье

Звучат согласно, – вы, бродя неспешно,

Цветы щиплите, и траву, и листья.

Но что там? человек, иль ствол, иль камень?

Да, верно: то пастух уснул в ложбине,

На землю голую улегшись утомленно.

По платью, росту, по плечам, по шерсти

Пса белого с ним рядом – полагаю,

Что это, коли не ошибся я, Ураний[155].

Ураний, что гармонией на лире

И словом столь искусен, знаю, будет

Моей свирели собеседником достойным.

Бегите вора, овцы с пастухами:

Следит за вами волк, коварства полон,

Что много бед творит по всей округе.

Есть две дороги; скоро и проворно

Идти чрез горы, к дому путь спрямляя,

И отгонять врага, что, притаившись

Здесь или там, в расщелине, не дремлет,

Следя всегда за нашими стадами.

Никто в лесу не поддавайся страху!

Мне ведом враг; идемте же, идемте,

Я прутик лишь из тайника достану

И отгоню его одним лишь взмахом.

И коль удача нынче мне поможет

Вас провести до места, – кто весельем

Исполнен больше будет? Смело, овцы!

Идемте вместе, общею семьею;

Коль верно чую, волк неподалеку:

Я на заре зловещий шорох слышал.

Бегите, псы, Меламп и Адр[156], проворно —

Гоня врага своим бесстрашным лаем.

Никто да не поддастся лютой хитрости

Волков лукавых, стадо расхищающих,

Что нашей зависти бывает в наказанье.

Иные пастухи загоны делают,

Ограды возводя из стройных сосен,

На лай собак надежд не возлагая;

Хранимы доброй стражей, изобилуют

Руном и молоком, не зная скудости

Весной, ни летом, ни зимою голой;

И мартовских лавин не опасаются,

Коз не теряют, на лугах пасущихся:

Знать, добрая судьба таким попутна

И не вредят их овцам чары злобные,

Ни зелья не вредят, ни заклинания,

А наши падают от ветерка любого.

И волки к их стадам не приближаются.

Боятся ли богатых? Как понять,

Что грабить только нас они дерзают?

Вот мы на месте том, куда желанье

Меня влекло и понуждало

Дать песне волю жалобам любовным.

Ураний, полно спать, проснись же!

Что ты лежишь, несчастный,

День с темной ночью перепутав?

Монтан, я спал в пещере недалече,

Как вдруг порой полночной

Меня подняли псы, учуяв волка,

И я, вскричав: «Гоните волка! Бейте волка!

Эй, пастухи, гоните волка!» —

Глаз не сомкнул до утреннего часа,

Все пересчитывая стадо раз за разом,

Покуда не уснул при свете дня

Под ясенем, где ты застал меня.

Споешь со мною? Здесь же, в эту пору?

Спою охотно, лишь по уговору:

Ты запеваешь стих – я отвечаю.

Каким напевом? Я их сотню знаю.

Так, как поется про «неистовую муку»?

Иль где зачин: «Красавица, душа моя»?

Иль, может, «Ах, звезда жестокосердая»?[157]

Ради любви моей, запой-ка ту,

Что в полдень пел, позавчера, в селенье.

Сгорает плоть моя от плача и томленья,

Как снег под солнцем тает,

И как под ветром облачное стадо.

Что делать? Где найду отраду?

Поймет ли кто меня, как я страдаю?

Поймет ли кто меня, как я страдаю?

Как мягкий воск от зноя,

Как от воды огонь, изнемогая,

Я избавленья не желаю:

Сладка мне боль, плач кажется игрою!

Сладка мне боль, плач кажется игрою,

И я танцую с пеньем,

И в музыке, что в пламени, играя,

Как саламандра, не сгораю[158]:

Спасение мне в том или мученье?

Спасение мне в том или мученье,

Коль я, бродя лугами,

На берегах цветы срывая

И яркие венки сплетая,

И тигра бы разжалобил слезами?

Моя Филлида[159], что белей сирени,

Румяней, чем цветущий луг весною,

Оленя быстрого проворней,

Ты мной гнушаешься упорней,

Чем Паном – та, что в страхе и смятенье

Тростинкой трепетною стала над волною[160]:

Ты мне, моих страданий тяжких ради,

Рассыпь по ветру золотые пряди!

Моя Тиррена[161], что румянцем равна

Рассветной розе, молока нежнее,

Быстрее тонконогой лани,

Ты – сердца сладостное пламя,

Но холодней ко мне, чем древле Дафна,

Что израстила лавр, деревенея[162]:

Так исцели меня, с моей сердечной болью,

Воззрев очами, полными любовью!

Вы, пастухи, кто наше пенье слышит,

Коль ищете трута или огнива,

Овчарню обогреть желая,

Скорей ко мне, ведь я пылаю,

Огонь во мне неукротимо пышет —

И счастья, и мученья диво:

Со дня, когда увидел взор прекрасный,

Горю и леденею повсечасно.

Вы, пастухи, что в поисках прохлады

От зноя летнего в лесную тень укрыться

К потоку быстрому спешите,

Ко мне, скорбящему, идите,

Лишенному надежды и отрады:

Река печальная из глаз моих струится

Со дня, как белость рук ее изгнала

Из сердца все, что прежде в нем дышало.

Настала ночь, и небо потемнело,

И склоны гор густой покрылись тенью;

Луна и звезды нас сопровождают.

И овцы, сбившись вместе, вон из лесу

Домой спешат, привычкой давней зная

Урочный час, когда заполнить стойла.

Пойдем же рядом, вслед за их гурьбою,

Ураний! ожидают остальные,

Волнуясь, как бы не случилось что-то.

Мои друзья тревожиться не будут;

Едва ли обо мне у них забота.

Пусть поздно, что ж? Пасу, как овцам любо.

Есть хлеб в суме, другой еды найдется;

Садись, коль хочешь, – я не сдвинусь с места,

Пока вино в баклаге остается:

И пусть дождит, и пусть гремит над лесом!