Непрочен был этот мир. Оправившись от поражений, турки снова, лет через восемь, высадили десант в Тамани и подняли на восстание крымских татар. Сторонник России хан Шагин-Гирей вынужден был бежать в Керчь, так как иначе был бы убит сторонниками турецкой ориентации. Восстали и прикубанские татары — Суворов был послан подавить это восстание, а генерал-поручик граф де Бальмен привел к покорности Крым, который тогда же, в 1783 году, объявлен был просто частью Таврической губернии с административным центром, основанным на месте татарского селения Ак-Мечеть и названным Симферополем, что значит по-гречески «Полезный город». Шагин-Гирей был отправлен в Калугу.

Потемкин, получивший титул «Таврический», всю свою энергию направил на создание флота, который мог бы вполне соперничать с турецким. Строительство этого флота шло тогда в Херсоне, и Ушаков вместе с другими офицерами, присланными с Балтики, занялся знакомым ему уже по Таганрогу делом. Один из новопостроенных шестидесятишестипушечных кораблей — «Св. Павел» и поступил под команду Ушакова, тогда уже капитана 1 ранга.

Через три года после этого, в 1787 году, Екатерина совершила путешествие в Крым. Великий мастер устраивать блестящие празднества, Потемкин сумел очаровать императрицу стройным видом 6 кораблей, 12 фрегатов и до 30 других судов, хотя все они строились наспех, из сырого леса, были весьма тихоходны и грозили серьезными авариями во время штормов.

Потемкин показал даже, как бомбардируются крепости военными кораблями, и один из кораблей на глазах у Екатерины разрушил и сжег снарядами деревянную крепостцу, построенную заблаговременно для этой цели на берегу Севастопольской бухты.

Екатерина была чрезвычайно довольна всем, что она увидела, но тем резче для нее был переход от игрушечной к настоящей войне, которую подготовило и начало в том же году турецкое правительство, не хотевшее мириться с мыслью, что Крым потерян для него навсегда.

Эта-то новая война и выдвинула Ушакова сперва на одно из первых мест в командном составе Черноморского флота, а затем и на первое: молодому флоту нужен был талантливый флотоводец, и он нашелся, заменив собою контр-адмирала графа Войновича, выходца из Черногории.

Граф Войнович оставил после себя память только в том, что главная пристань в Севастополе, с которой он имел обыкновение садиться на катер, стала называться потом Графской, но как командир флота он был весьма зауряден.

Любопытно предписание Потемкина, посланное ему, как только турецкий флот появился в Черном море: «Подтверждаю Вам собрать все корабли и фрегаты и стараться произвести дела, ожидаемые от храбрости и мужества Вашего и подчиненных Ваших. Хотя б всем погибнуть, но должно показать свою неустрашимость к нападению и истреблению неприятеля. Где завидите флот турецкий, атакуйте его во что бы то ни стало, хотя б всем пропасть».

Приказ был энергичный, но выполнен он был из рук вон плохо. Кому, как не командующему флотом, должны быть известны свойства судов, в него входящих, и свойства моря во время осенних равноденственных бурь? И однако Войнович с плохо построенными, валкими кораблями и фрегатами, пренебрегая необходимой разведкой, пустился искать турецкую эскадру у берегов Болгарии, в то время когда она, конвоируя транспорты с войсками, подходила к Днепровско-Бугскому лиману, на одном берегу которого была небольшая крепостца Кинбурн, занятая русским гарнизоном, а на противоположном — сильная турецкая крепость Очаков.

Эскадру Войновича разметало в виду Варны штормом, причем один из фрегатов затонул со всем экипажем, другой шесть дней носило по морю, пока не пригнало наконец в Босфор; едва не погиб и корабль «Св. Павел», спасшийся только благодаря его командиру Ушакову; на краю гибели был и флагманский корабль, залитый водою, причем не сам Войнович, а старший адъютант его, капитан-лейтенант Сенявин, сохранил и это судно и весь экипаж его.

Флот вернулся в Севастополь в таком состоянии, что должен был долго чиниться, а в это время турки стали полными хозяевами моря. Надеясь войти в Днепровский лиман и разорить Херсон, они высадились сначала в числе 5 тысяч человек на Кинбурнской косе, и нужно было, чтобы сам Суворов защищал тогда Кинбурн, а при ком-либо другом едва ли удалось бы небольшому гарнизону сбросить в море и почти совершенно истребить десант, поддерживаемый огнем целой турецкой эскадры.

Блестящее дело это отбило у турецкого адмирала охоту атаковать Херсон, и он вернулся в Константинополь, а на следующий год Потемкин затеял осаду Очакова, чтобы покончить с этим оплотом турок на выходе из лимана.

Конечно, осаде Очакова с суши должен был содействовать с моря наш флот, и он вышел было из Севастополя с этой целью, имея в авангарде несколько судов под общей командой Ушакова, но неудача преследовала графа Войновича и тут: снова флот его был жестоко потрепан бурей и должен был бесславно вернуться, а большой турецкий флот — 10 кораблей, 6 фрегатов и несколько десятков мелких судов — выстроился совершенно беспрепятственно в виду Очакова. Его командиру капудан-паше Эски-Гассану, который был прозван турками «крокодилом морских сражений», предписано было султаном теперь уже не только захватить Кинбурн и разорить Херсон, но еще и, покончив с этими пустяками, идти непосредственно к берегам Крыма и там перебить без остатка весь новоявленный русский флот.

Задания были нешуточные, однако и морские силы турок оказались велики, так как кроме отряда Эски-Гассана послан был к гирлу Дуная другой отряд судов, ничуть не менее значительный: для больших целей оттоманское правительство мобилизовало почти все, что могло, тем более что ничто не угрожало в это время столице Турции со стороны Средиземного моря, как это было в предыдущую войну.

Гребная флотилия, снаряженная в Херсоне, с одной стороны, и береговые батареи, сооруженные на Кинбурнской косе Суворовым, с другой, блестяще отстояли устье лимана от всех попыток капудан-паши выполнить первую часть данного ему султаном приказа, и, потеряв несколько судов из своего отряда, но зато чрезвычайно усиленный присоединившимся к нему другим отрядом, он направился к берегам Крыма, чтобы истребить Черноморский флот.

Однако черноморцы сами шли ему навстречу, предводимые все тем же Войновичем, хотя силы их сравнительно с турецкими были совершенно ничтожны. Пятнадцати кораблям «крокодила морских сражений» Войнович мог противопоставить только два средней величины — шестидесятишестипушечных, в то время как у капудан-паши было пять восьмидесятипушечных, и из них кроме адмиральского два флагманских — под вице-адмиральским и контр-адмиральским флагами.

Корабль, на котором держал свой флаг Войнович, назывался «Преображение господне», другой корабль, «Св. Павел», был под командой Ушакова. Встреча враждебных флотов произошла около острова Феодониси (он же Змеиный), и началось сражение между ними 3 июля 1788 года.

Против каждого из русских кораблей капудан-паша направил по пять своих, чтобы разом обезглавить черноморцев. Но и оставшиеся в его распоряжении после этого маневра силы были столь велики, что он хотел окружить и наиболее сильные фрегаты, чтобы взять их на абордаж.

Бывшему в передовой линии Ушакову надобно было не только угадать намерения своего опытного и предприимчивого противника, но еще и противопоставить ему свои контрманевры, клонившиеся к тому, чтобы отрезать два корабля и атаковать их.

Все время давая сигналы фрегатам своего отряда, Ушаков так стеснил эти корабли, осыпаемые ядрами, что те наконец, прибавив парусов, сочли себя вынужденными пуститься в бегство, и напрасно «крокодил морских сражений» приказал палить им вслед, чтобы задержать их. Теперь восьмидесятипушечный корабль оказался атакованным Ушаковым, и не свыше получаса мог он выдерживать огонь «Св. Павла», а когда от выстрелов с русских судов доски кормы адмиральского корабля полетели в воду, Эски-Гассан последовал сам за уходившими на всех парусах двумя своими лучшими судами.

На нескольких турецких кораблях и фрегатах неоднократно начинался пожар от брандскугелей, и наконец, после трехчасового боя, вся огромная флотилия турок пустилась уходить от русских судов, оставляя за ними поле сражения.

Конечно, русские корабли и фрегаты получили повреждения: иные в корпусе, иные в рангоуте и такелаже (то есть в мачтах и парусах), но не поэтому не могли они преследовать убегающих, а по своей тихоходности. Турецкие суда были не только гораздо лучшего устройства, но и значительно быстроходнее; тем изумительнее нужно считать победу над ними со стороны неповоротливых и валких тихоходов.

Объяснение для нее мы находим в рапорте Ушакова Войновичу. Испрашивая награды для команд судов своего отряда, Ушаков писал: «Я сам удивляюсь проворству и храбрости моих людей: они стреляли в неприятельский корабль с такою сноровкою, что казалось, что каждый учится стрелять по цели…» И дальше: «Прошу наградить команду, ибо всякая их ко мне доверенность совершает мои успехи. Равно и в прошедшую кампанию одна только их ко мне доверенность спасла мой корабль от потопа, когда штормом носило его по морю». При этом Ушаков называл бой у острова Феодониси «первой на здешнем море генеральной нашего флота баталией», как оно и было в действительности, но Войнович не захотел делить с ним лавров победителя и реляцию о бое Потемкину составил, приписав честь победы только себе; Ушакову же ответил на его рапорт резким письмом.

Так началась вражда между контр-адмиралом и капитаном бригадирского ранга, как тогда именовался Ушаков. Дошло до того, что Ушаков просился даже в отставку, но Потемкин имел свой взгляд на каждого из враждовавших и вместо отставки дал ему начальство над всем корабельным флотом в Севастополе, а Войновича перевел в Херсон.

Когда же в следующем году Войнович не выполнил предписаний Потемкина о нападении с херсонским флотом на турецкую эскадру около Гаджибея (нынешняя Одесса), то князь Таврический отправил его в Каспийское море командовать флотом, у которого не было противников, а Ушакова назначил командиром Черноморского флота с производством в контр-адмиралы.

На это доверие к себе со стороны Потемкина Ушаков ответил поражением турецкого флота у мыса Таклы — между устьем Кубани и входом в Керченский пролив — 8 июля 1790 года.

Теперь противником его был не Эски-Гассан-паша. «Крокодил морских сражений» развенчал себя неудачами в столкновениях с черноморцами и был переведен с моря на сухопутье: султан назначил его сераскиром, то есть главнокомандующим армией, которая должна была непременно отобрать обратно у русских Очаков. Флотом же командовал 22-летний Гуссейн-паша, женатый на сестре султана и сделанный капудан-пашою, то есть верховным главнокомандующим флотом, не по своему опыту, которого у него не было и не могло быть, а по старой, с детских лет, дружбе с султаном Селимом III, тоже молодым еще человеком.

Ушаков был вдвое старше своего противника, но зато флот его был вдвое слабее турецкого, и, решившись дать бой, держа все суда свои под парусами, русский флотоводец надеялся искусным маневрированием привести противника в замешательство и тем одержать над ним верх; важно, что он действовал вполне обдуманно и не ошибся в своих расчетах.

То доверие к нему со стороны команд, о котором он писал в рапорте Войновичу, в полной мере сказалось в этом бою. По сигналам с флагманского корабля суда переменяли свои места точно и четко, как на учении, хотя понадобилось целых пять часов, пока наконец запальчивый по своей молодости и высокому положению Гуссейн-паша не понял, что дело его проиграно, и не ударил отбой.

Ушаков пытался преследовать его, надеясь захватить какое-либо судно, сильно избитое и потерявшее поэтому свою ходкость; но наступившая ночная темнота прекратила преследование. Однако и к концу боя видно уже было, что потери на судах противника, особенно на транспортах с войсками, приготовленными для десанта в Крыму, очень велики. Одно подобное судно было потоплено, и с него никто не спасся. Флот Гуссейн-паши, как потом выяснилось, разбившись на три эскадры, пошел чиниться частью в Синоп, частью в Варну, частью в Константинополь; затея султана овладеть с налета Крымом лопнула, а Потемкин, донося об этом сражении в Петербург, назвал Ушакова «начальником достойным, храбрым и искусным».

Нельзя было думать, впрочем, что Гуссейн-паша не повторит своей попытки: слишком глубоко было задето его самолюбие; и действительно, месяца через полтора после боя у мыса Таклы Ушаков получил известие, что близ устьев Дуная стоит наготове еще большая, чем прежде, флотилия, имеющая намерение двинуться с десантными войсками к берегам Крыма.

Теперь султан дал уже своему зятю опытного помощника — Саид-бея, бывшего в чине капитан-бея, то есть полного адмирала, но Ушаков, несмотря на это, отправился из Севастополя навстречу туркам и нашел их суда стоящими на якоре между островом Тендрой и гаджибейским берегом; это было 29 августа того же 1790 года.

Появление Черноморского флота было так неожиданно для турецких адмиралов, что они приказали рубить канаты якорей и пустились в бегство, хотя и были в превосходных силах. Ушаков, следуя за ними, вынудил их все-таки принять сражение, которое началось в три часа дня и окончилось при совершенной темноте с тем же результатом, как и первое, у м. Таклы; но так как Ушаков не прекращал теперь уже погони за разбитым противником, то наутро он настиг два отставших неприятельских корабля, сильно поврежденных в бою, причем один тут же сдался, другой же, бывший под флагом Саид-бея и лучший из всех кораблей турецкого флота, долго еще сопротивлялся, наконец загорелся и взлетел на воздух.

С него успели снять всего несколько десятков человек, причем Саид-бея вытащили на шлюпку последним.

Гуссейн-паша бежал в Константинополь, но по пути у него затонул еще один сильно разбитый корабль и несколько мелких судов, так что эта встреча с Ушаковым в море обошлась ему гораздо дороже первой: он потерял три корабля и несколько мелких судов и одними пленными до 800 человек, а потери Ушакова не достигали и 50 человек убитыми и ранеными.

Потемкин писал по поводу этого сражения в одном из своих частных писем: «Наши, благодаря бога, такого перцу туркам задали, что любо. Спасибо Федору Федоровичу!» — и представил Ушакова к Георгию II степени, за который впоследствии Ушаков получал по 400 рублей в год в виде пенсии.