Я в ужасе, я в ящике, во льду.

Я еду в пломбированном вагоне.

Россия задыхается в бреду,

в страдальческом и диком чертогоне.

Я вещь в себе — в границах пиджака

немодного, но сверх того, я больше,

чем вещь в себе. О, как болит рука!

А впереди Прибалтика и Польша.

А позади — все пущено в трубу,

и не кипит ваш разум возмущенный.

Я столько лет лежал лежмя в гробу,

проклятием великим заклейменный.

Я столько лет один в гробу лежал,

на мне одежды медленно ветшали,

я никому на свете не мешал,

мне пролежни проклятые мешали.

И вот явились. Марлю на лицо

мне положили. И снимали мерку

для ящика. И щупали мясцо.

И мазали, чтоб кожею не меркнул.

Терпеть пришлось. Унылая возня

была обременительна. И тайный

постиг я замысел: они ж меня, меня! —

украсть хотят... И вот уж гроб хрустальный

лишен хозяина. Запачкан воротник.

А лед колюч, и неуютен ящик.

И под стекло положен мой двойник,

мой восковой, не я, не настоящий.

Вам повезло. Вам как всегда везет.

Туда, где купят, несмотря на запах,

меня своя же мафия везет

в вагоне пломбированном — на Запад —

и думает, что это только труп

идеи, заточенной в одиночку

из косточек, из хрящиков, из губ,

навек зажатых... Дятлы! Оболочку

продать несложно. Закопайте воск

фальшивой куклы, вату и опилки,

но — ум, но — честь, но — совесть — это мозг,

хранящийся в особой морозилке.

Не надо песен! Кто придет ко мне

с открытым сердцем, сколько ни побудет,

холодный пот на собственной спине

тот никогда уже не позабудет.

Ведь привлекает все-таки не так

сам труп идеи, как идея трупа.

Недаром шли Бухарин, Рудзутак,

опять же Сталин, Киров и Цюрупа.

Спускаясь вниз и глядя на черты

лица знакомого и видя непомерно

огромный лоб, величьем простоты

охватывались члены Коминтерна.

Ко мне спускался, воздуху набрав,

сдержав дыханье, искренний печальник,

наш дворянин, точнее, красный граф,

прославившийся как родоначальник.

И шли ко мне прибывшие на съезд,

удостоверив список поименный,

а я лежал, лежал один, как перст,

перст указующий, проклятьем заклейменный.

Забыв о Боге, чающий зарю,

предсказанную Марксом, и прельщенный

моим заветом, словно к алтарю,

крещеный шел, как будто некрещеный.

Не мне судить, зачем они идут,

хотят увидеть, как сложили руки.

Да, я не сгнил и не был я раздут,

спасенный достижением науки.

А тех зарыли. А иных сожгли.

Другие живы, бьются в круговерти

истории. Но все, кто шли и шли,

вы много ль поняли о смерти и бессмертьи?

Поэт один, объехав белый свет

и в космосе заметив перекосы,

ко мне входил, как входят в кабинет

рентгеновский, и задавал вопросы.

Ответы есть. Но как болит плечо!

Какая еще очередь большая!

Здесь Брежнев был. И Суслов. Горбачев,

грядущие реформы предвкушая.

Здесь Ельцин был. Оторванный от дел

приказом сердца, он не по-таковски,

но скромно шел и на меня глядел,

а вместе с ним — известный мэр московский.

Ступени те запомнят Кравчука,

как он пришел и постоял недолго,

а также не забудут Собчака,

явившегося по веленью долга.

Кто шел по площади и те, кто вдоль стены,

там, где могилы, и с другого входа,

предать себя сомнениям вольны,

насколько познаваема природа,

Ученики, пришедшие ко мне,

в моем лице угадывали вечность

материи первичной и вполне

осознанно искали человечность.

А кто-то думал: это только лоск.

Да, я лежу как будто при параде.

Но — ум, но — честь, но — совесть — это мозг,

хранящийся в особом препарате.

Не надо песен. Вас влечет не так

сам труп идеи, как идея трупа.

Все предано, все продано за так

под лозунгом большого перекупа.

Все продано. Все пущено в трубу,

и не кипит ваш разум возмущенный.

Я столько лет лежмя лежал в гробу,

проклятием великим заклейменный.

Легко вам жить, теперь меня браня?

Но может быть, потом — на переломе

тысячелетья вспомните меня

в таком же пломбированном вагоне.

Опомнитесь! Ужели не понять,

что общие, невидимые нити

связуют нас. Но вы опять, опять

не знаете, что делать.

ПОДЫМИТЕ

МНЕ ВЕКИ!

Вы.

Подайте руку мне.

В моих глазах прочтете все, что будет.

Мистерию мурашек на спине

тогда уже никто не позабудет.