Ширь адских туч, загромоздив проем

Небес беззвучных, ночь обволокла;

Затих привычный шорох из болот,

Над вереском осенний ветер смолк,

И больше не шептал бессонный лес,

Не знают солнца в коем тайники.

Ужасная ложбина в роще есть,

Почти без древ, а посреди – прудок,

Ничто где не звучит; то омут тьмы

(Окрас его ж неведом, ибо свет

В испуге сторонится берегов.)

Поблизости пещеры зев несет

Из бездны неторёной затхлый ток,

Что сушит листья чахлых деревец,

Окрест стоящих, рвущих зыбкий мрак

Зловещими ветвями. В мерзость ту

Лесная живность входит, редко прочь:

Я видел, как на каменном бугре,

Воздвигнутом у грота алтарем,

Исчезла тварь, пред взором лишь мелькнув.

В сей тьме я думам предаюсь, один,

В полуденной тоске, когда весь мир

Меня не помнит в радости своей.

Ночами воют оборотни здесь

И души тех, кто знал меня в былом.

В ту ж ночь не говорил со мною лес,

Молчала топь, и вереск не шуршал,

Со стоном ветер не терзал карниз

Строенья мрачного, где я лежал.

Мне было страшно спать, иль потушить

У ложа пламя тусклое свечи.

Мне было страшно в миг, когда чрез свод

На старой башне тиканье часов

Умолкло столь глубокой тишиной,

Что стук моих зубов беззвучен был.

Вдруг свет померк, и растворилось все,

Меня оставив в дьявольском плену

Сгущенной тьмы, биенья коей крыл

Наслали мерзкий гнилостный туман.

Черты чего-то, без имен и форм,

Кишели в клокотанье пустоты,

Зиявшей хаосом над морем волн

Немого страха, корчилась где мысль.

Сие я ощущал – да на своей душе

Вселенной проклятой глумливый взгляд;

Я слеп был, глух, пока не вспыхнул луч

Зловещим блеском чрез небес труху,

Открыв мне виды, что страшили глаз.

Казалось, что тот пруд, теперь в свету,

Фигуры отражал и представлял

Из мерзких недр, невиданных досель;

Казалось, из пещеры бесов шлейф

С ухмылками выкатывался зло,

Неся в дымящихся ручищах груз

Мертвецких яств на нечестивый пир.

Казалось, ветви низкорослых древ

Искали жадно, что назвать боюсь;

Удушливая, призрачная вонь

Объяла дол, и говорила жизнь

Бесплотной мерзости, восстав из сна,

В единстве сцен, сознательном почти.

Земля, лесок, пещера, озерцо,

Фигуры и замолчанное мной

Теперь светились так, как встретишь лишь

В чащобах гнилостных глухих болот,

Где лес лежит в трухе, да правит смрад.

Казалось, огненный туман накрыл

Столь памятные рощи той черты,

Воронка ж неба вихрями несла

Закваски жар рождавшихся миров

Туда-сюда чрез бесконечность тьмы

И света, перемешанных чудно;

Сознанье там имела сущность вся —

Без формы, в коей нам привычна жизнь.

От токов круговых моя душа

Отвергла плоть, как подлинную часть,

Не умалив меня потерей сей.

Исчез туман, и вид скопленья звезд —

Безмерный, дивный – трепетом пробрал.

Я в космосе зрел искру серебра,

Что отмечала знаний жалкий круг —

Его вселенной смертные зовут.

Со всех сторон, со звёздочку на вид,

Миры сверкали, нашего крупней,

Несметно жизни формами полны,

Хотя как жизнь их не постигнуть нам,

Зажатым в мыслях бренного мирка.

И как безлунной ночью Млечный Путь

Являет в блеске звезды без числа

Глазам, где солнце – каждая звезда,

Так вид тот светом лился в душу мне;

Завеса из сверкающих камней,

И каждый был вселенною из солнц.

Взирая, слушал я духовный глас,

Что наставлял, хоть и беззвучен был,

Но мысль мне нес. Желал он, я чтоб знал:

Вселенные те перед взором моим —

Лишь атом в бесконечности частиц,

Раскинулась что до эфирных царств

Жары и света, до далеких областей

Цветущих, но невидимых миров,

Что полнят мудрость чуждая и жизнь,

И дальше, к мириадам света сфер,

И к сферам тьмы, к бездонной пустоте,

Знакомой с ритмом хаотичных сил.

Тех полон дум, я море созерцал

Из бытия бескрайнего – но зрел

Без глаз: в опоре духа нет лжи чувств.

Незримый гид моей душе дал мощь,

Я все постиг, постиг одним умом.

Простерлось в мыслях время без границ,

Его спектакль пространный перемен

И принуждения с желаньем спор;

Я видел величавый ток веков,

Росли и гибли в коем мир и жизнь;

Я видел зарожденье солнц, их смерть,

Их превращение в простой огонь,

Опять рождение и смерть, их ход

Чрез вечное течение эпох,

Все время разными, но вновь и вновь

Рожденными всесилию служить.

Пока ж смотрел, я знал, что каждый миг

Длинней, чем мира нашего вся жизнь.

Вслед думы заняла пылинка та,

Где тело бренное мое взросло;

Пылинка, что родилась миг назад

И в миг исчезнет; хрупкая земля,

Эксперимент; космическая блажь,

Что в нас вселяет гордость, теша вшей

Да паразитов род; чванливых вшей,

Кого невежество рядится в лоск

И преподносит избранности ложь;

Тех вшей, кто похваляются собой

Как пиком дел Природы, мнят себя

Предметом исключительных забот

Ее загадочных всевластных сил.

Пока я вглядывался в тусклый шар,

Затерянный средь вихрей неземных,

Мой дух, пред бесконечностью представ,

Свой взгляд отвел от этой жалкой тли;

Случайности без всяких прав на жизнь,

Ничтожного земного шара, где

(Сказал мне гид небесный) не живет

Совсем достоинств, а плодятся лишь

Пороки мерзкие, болезнь небес,

На теле бесконечности нарыв;

Недуг же сам зовется человек:

Сие (сказал мой гид) частенько ткань

Творенья потрясает, лишь на миг,

Пока успокоительная смерть

Не исцелит привитую болезнь.

С досадой мысль я скорбную прогнал.

Затем насмешливо глаголал гид,

За поиск Истины коря меня;

Презреньем жгучим высшего ума

Разя мой разум и глумясь, что скорбь

Вселилась в глубине души моей.

Как будто он вернул меня в тот день,

Когда я от друзей в лесок ушел,

Чтоб одному в тени поразмышлять

О запрещенном и сорвать покров

Притворных благ и мнимой красоты,

Что ужас Правды под собой таят,

Мешая помнить людям их удел,

Даря Надежду Правде вопреки.

Когда же он умолк, огни Небес

Клубящихся исчезли в корчах мук;

Взметнувшись в вихрях мощи бунтовской,

Но несвободной от законов уз.

От циклов, эпициклов шириной

Едва ль не с космос я почти ослеп,

И слилось все в клокочущий фантом.

Вдруг блеск бесформенности пересек

Чистейшего сияния разрыв —

Обширней пустоты, что знает люд,

Но узкий здесь. Мельканье тех небес;

Созданий странных, мощь чья такова,

Что даже гид мой с трепетом притих.

На крыльях необъятности нагой

Достиг моей души небесный ритм;

Но радость заглушил объявший страх.

Вновь осмеял мои страданья дух

И выбранил за дерзновенность дум;

В лице вдруг изменившись, предложил

Взглянуть на щель, что в космоса стене;

Он предложил найти мне в ней предел;

Ту истину, что долго я искал,

Невыразимое принять смелей,

Всю Правду о подвижном бытии.

Да, предложил мне – но моя душа,

За жизнь цепляясь, знанья не взяла

И скрылась с воплем в рокоте глубин.

Вот так Лукулл наш с криком убегал

По рокоту глубин – и с ложа пал;

Уж солнцем комната озарена,

Бедняга весь под впечатленьем сна.

Но боли в членах говорят без слов:

Живут его душа и тело вновь,

Он воздает хвалу звезде своей,

Что вырвался из ужаса когтей.

И трепеща от музыки светил,

(Иль то будильник утром зазвонил?)

Пред Пантеоном он дает зарок:

Не взглянет впредь на По и на пирог.

Теперь он чувствует себя бодрей,

Поскольку мир пред ним предстал ясней;

И в чаше, где он видел только муть,

Вина достанет, чтоб рассеять грусть.

(Метафора здесь: ведь сновидец наш,

Конечно, не приемлет пьянства блажь!)

Он с радостью, с сияющим лицом

Себя воображает продавцом;

И вот дела, достиг он пониманья,

Что труд сей есть предел его желанья.

Коль Истина явила столь угроз,

Наш бард попроще ставит свой вопрос;

Былых печалей нет уж и в помине,

Плохой поэт – хороший клерк отныне!

Внимайте ж мне, марателей артель,

Кто строчит стих, невиданный досель;

Помешан кто на криках до небес

В размере кратком, долгом – или без;

Смиряйте прыть на ужине, в стихах

И будьте поумеренней в мечтах:

Быть может, раньше Музы к вам придет

Торговца или слесаря почет;

И не безумствуйте кривой строкой,

Пренебрегая смыслом и стопой,

Чтоб как Лукулл наш не стонать от снов

Из ваших По-этических трудов!