Волшебная комната. Куклы. Вдова чекиста. Золото

Кружевная салфетка была как волшебный фонарь – связанная из разноцветных ниток, она переливалась в солнечном свете всеми цветами радуги.

Петренко уже видел такую игрушку – в далеком детстве. В картоне были вырезаны различные фигурки, внутрь вставлялась зажженная свеча. Основание фонаря начинало вращаться вместе с картоном, и казалось, сказочные персонажи оживают, пляшут на стенах комнаты. Тогда маленький Вова Петренко страшно боялся ведьмы с растрепанными волосами, летящей на метле…

Почему-то именно сейчас его настигло это воспоминание из далекого детства, можно сказать, в самый неподходящий момент. И, немного задержавшись, бесцеремонно проникло в самую душу, чтобы там остаться. Похоже, надолго…

Почему именно волшебный фонарь? Он ни за что не смог бы ответить. Наверное, дело было все-таки в блестящих нитках, которые превращали обыкновенную вязаную салфетку на колченогом столике в волшебную пелерину из детской сказки, полной волшебства! Владимир мог бы поклясться, что в этом переплетении нити были и драгоценные, редкие, золотые, серебряные… В любом случае – блестящие…

В этой небольшой комнатке все было волшебным, как в игрушечном, сказочном замке. Петренко расхаживал по ней, аккуратно ступая между всевозможных предметов, стараясь не прикасаться к ним.

Это было профессиональной привычкой – не трогать вещи на месте преступления, чтобы облегчить работу экспертам. Но здесь было очень сложно себя сдержать.

Сразу было понятно, что эта комнатка в уютной двухкомнатной квартирке на втором этаже трехэтажного доходного дома на Спиридоновской была рабочим кабинетом – посередине ее громоздился большой круглый стол. Впрочем, он был не один – рядом стояли другие столы, правда, чуть поменьше. Как и все остальные, этот был накрыт связанной вручную кружевной скатертью. Когда-то она была белоснежной, но из-за времени потеряла свой первоначальный цвет.

На этом большом столе стояла швейная машинка фирмы «Зингер». Все детали ее были смазаны и работали безукоризненно, и было понятно, что она не простаивает. Чуть поодаль на большом серебряном подносе лежали нитки для вязания и для шитья. Петренко, лишь взглянув на него, определил, что это ценное и старинное фамильное серебро. Впрочем, не он один это понял.

Следователь из прокуратуры, у которого был нюх на такие вещи, тоже уставился на поднос.

– Слышь, Володя, а ты заметил, что убийца не вынес из квартиры такую ценность? Вообще странно, что все ценные вещи в квартире целы! – произнес он растерянно.

– Так он же убийца, не вор, – бросил Петренко, которого страшно раздражала привычка следователя вставлять невпопад такие замечания.

У стены напротив окон стоял кожаный диван – самый обычный, такие, наверное, были почти в каждой квартире.

Только вот вместо семи фарфоровых слоников на деревянной полке над этим диваном, назначенным символом мещанского уюта и служившим вдохновением для сотен советских карикатур, стояли… куклы. Они здесь были повсюду. Попавшие сюда люди оказывались в настоящем сказочном доме из полузабытой детской сказки. Но сейчас производящей довольно жуткое впечатление…

В комнате вообще было много столиков и шкафов, и все они служили подставкой для кукол. Именно они занимали здесь центральное место. И казалось, что это настоящие обитатели этой квартиры.

Кукол было не просто много, их было множество. Все они были в нарядных и пышных платьицах, с невероятными кружевными зонтиками, с завитыми локонами, в крохотных туфельках из настоящей кожи, сшитыми как раз по крошечной ножке… В каждой из этих кукол поражала деталь, любая, самая мелкая.

Все было создано абсолютно досконально, удивляло точностью, начиная от одежды до лиц, раскрашенных уверенной рукой художника.

Куклы были трех видов: деревянные, связанные вручную на спицах и набитые ватой и самые дорогие – фарфоровые. Вот эти, последние, были настоящим произведением искусства! От их красоты перехватывало дух. И все, попавшие в эту сказочную комнату по такому страшному поводу, прекрасно понимали, что куклы эти стоят целое состояние.

Петренко просто не мог представить себе ребенка, которому вдруг дали поиграть с такой красотой! Нет, скорей всего, эти куклы делались как украшение и покупались взрослыми людьми, ценителями этого искусства, а потом горделиво занимали свое место в застекленных шкафах частных коллекций.

Даже работники уголовного розыска и прокуратуры, видавшие всех и всё сотрудники правоохранительных органов как-то приумолкли, оставив свои грязноватые, циничные шуточки. Они передвигались по этой сказочной комнате с каким-то непонятным благоговением. Наверное, именно так на простых людей должна действовать работа настоящего художника…

Впрочем, не из-за этой сказки прибыли в эту уютную квартирку сотрудники уголовного розыска. Около полудня в местном отделении милиции, расположенном на Греческой, появилась пожилая женщина и заявила, что из квартиры ее подруги-соседки доносятся крики и подозрительный шум. А на звонки и стук пожилая одинокая женщина не реагирует. По словам соседки, гости в квартире подруги бывали крайне редко, поэтому она заволновалась, ну и просит пойти посмотреть.

Такие совпадения бывают – в это время именно в этом отделении милиции находился Петренко. Он просматривал оперативные разработки по вчерашнему задержанию в притоне внизу Дерибасовской и собирался допрашивать одного ушлого карманника, попавшего, на свою беду, в облаву. Карманник этот платил дань банде Червя. Петренко знал это и хотел побеседовать с ним, так сказать, особо. Хотя сам себе и признавался, что такая мелкая сошка мало что может знать о делах Червя.

Вот тут и появилась пожилая женщина со Спиридоновской. Она умоляла оперативников поскорее пойти с ней.

– Я даже из автомата на улице ей звонила, а она трубку не берет! – говорила дрожащим от слез голосом.

– Минуточку, – заинтересовался Петренко, всегда подмечавший в рассказе самое необычное. – Кому это вы звонили и куда?

– Так соседке и звонила! – занервничала женщина. – Личный телефон у нее в квартире установлен, и уже давно!

– Личный телефон? – искренне удивился Петренко. – А по какому такому поводу в квартире одинокой пожилой женщины установлен личный телефон?

– Так вдова чекиста она, – вздохнув, пояснила соседка. – Заслуженного. Алексея Проскурякова. Может, слышали?

Петренко слышал. Алексей Проскуряков работал в самом начале организации ЧК, еще в 20-е годы, комиссаром особого отдела, был командиром времен гражданской войны.

– Да, знаю, – кивнул Владимир. – Но, кажется, он давно уже не работает в органах.

– Уволился, да. Он на пенсию вышел, несколько лет назад, – затараторила гражданка. – По болезни. От ран болел, полученных на войне. А как работать перестал, так ровно через год и помер, – она смахнула несуществующие слезы. – В общем, не пережил покоя, видать. – Женщина пристально посмотрела на Петренко: – Знаете, так бывает. И личный телефон за заслуги ему был положен. А соседка моя, Екатерина Александровна Проскурякова, женой его была. Вот ей, как вдове заслуженного чекиста, и оставили телефон.

– Поеду-ка я с вами, – задумчиво произнес Петренко. Он устал слушать этот бесконечный поток слов. К тому же ему захотелось сделать что-то хорошее для заслуженного чекиста – свой все-таки. В общем, вздохнув, Петренко сел в машину, где уже была опергруппа. Соседку он галантно пропустил вперед.

По дороге начал ее расспрашивать.

– Подруга ваша, Екатерина Александровна, что же, одна живет?

– Совсем одна, – с готовностью ответила соседка, как будто этого и ждала. – После смерти мужа у нее нет ни единой живой души на свете! И родственников живых давно уже нет.

– А дети у них были? Долго жила она с мужем?

– Всю жизнь! Почитай, что 40 лет. Ну да, – она на минуту задумалась, – 41 год. Сама говорила, что в 20 лет за Алексея замуж вышла. Была у них дочь, Софочка, но померла в семилетнем возрасте от дифтерии. Тогда годы страшные были, – вздохнула, – разруха, лекарств нет. Очень тяжело они смерть дочери переживали. Катя до конца жизни так и не оправилась. А потом детей уже и не было, так, вдвоем, и остались. – Женщина замолчала. Петренко тоже молчал.

– Понятно, – сухо кивнул он через какое-то время, прекрасно зная историю многих семей, терявших детей в раннем возрасте, – детская смертность тогда была просто катастрофической.

– Что же ваша подруга, на пенсию мужа живет? – Помолчав, Петренко задал риторический вопрос.

– Нет, что вы! – Соседка аж взмахнула руками. – Катенька настоящий художник! Она куклы мастерит и продает. Сама все делает – и платьица им шьет, и лица раскрашивает. У нее столько покупателей! Во всем городе ее знают.

– Куклы на дому, что ли, продает? – уточнил Петренко, весьма далекий от мира детских игрушек.

– Нет, что вы! – снова воскликнула соседка. – Она их в магазин относит. Один друг Алексея магазин открыл во времена НЭПа, нэпманом заделался. Там же, в магазине, есть у нее кабинет, где она встречается с клиентами. А в квартиру, домой к себе, она никого из чужих людей не пускает! Муж ее приучил – домой никого не пускать. Потому я так и удивилась сегодня. Не бывает у нее гостей никогда. Я к ней только одна и ходила. Кого же сегодня она могла пустить?

Они подъехали к дому. Вход в квартиру Проскуряковой был не через двор, а через парадную, выходящую на улицу. Милиционеры быстро поднялись по высоким мраморным ступенькам.

Дверь была заперта. На звонок – ни звука.

– Может, ушла ваша подруга? – повернулся к соседке Петренко.

– Нет, нет, что вы! – Женщина так замахала руками, что казалось, готовится взлететь. На глазах ее выступили слезы. – Я правду говорила. Катенька так кричала! Так страшно кричала! Никогда я такого не слышала, ни разу в жизни!

– Ладно, – Петренко остановил ее жестом и как главный мгновенно принял ответственное решение: – Ломаем!

По его сигналу два дюжих милиционера навалились на дверь, помогая себе ломом. Хрустнули петли, и дверь с легкостью отвалилась с петель. Соседка охнула. Милиционеры достали оружие.

– У вашей подруги животные есть? – вдруг обернулся к ней Петренко.

– Нет, что вы! При такой работе! – живо ответила соседка.

Милиционеры быстро зашли в квартиру, состоящую из двух комнат с разными ходами и большой светлой кухни. Ни в кухне, ни в первой комнате никого не было. А вот во второй…

Вторая комната представляла собой рабочий кабинет. И между столом со швейной машинкой и столиком с какими-то швейно-вязальными инструментами лежала… мастерица кукол.

Она лежала на животе лицом вниз. Длинный халат из темно-бордового плюша был задран до колен, обнажая старческие варикозные вены. Одна тапочка с кожаной подошвой осталась на ноге. Вторая, видимо, при падении отлетела в сторону и осталась лежать на ковре. Возле головы женщины, превращенной в кровавое месиво, расплывалось огромное кровавое пятно. Кровь была еще свежей и не успела загустеть. В общем, женщина была мертва.

Подруга убитой закричала, залилась слезами, сделала попытку броситься к телу, продолжая кричать и причитать… Петренко велел одному из милиционеров увести ее на кухню.

С личного телефона убитой вызвали подкрепление, и вскоре небольшая квартира наполнилась людьми. Ожидая, пока эксперты закончат работу, Петренко расхаживал по комнатам, недоумевая, в силу каких таких причин такая страшная смерть постигла безобидную мастерицу кукол, у которой, судя по всему, был настоящий талант.

Документы убитой нашли в ее спальне, в ящике прикроватной тумбочки. Они оказались в полном порядке.

– Проскурякова Екатерина Александровна, 1869 года рождения, 14 марта, уроженка города Одессы. Девичья фамилия Беленко. 61 год, – диктовал следователь прокуратуры милиционеру, писавшему протокол осмотра места происшествия.

– 60 лет, – машинально поправил Петренко, – не дожила она до 61 года…

– Какая разница! – нахмурился следователь, не любивший дотошного оперативника.

Петренко хотел было съязвить, как всегда, но вдруг присвистнул, открыв второй ящик прикроватной тумбочки. В нем, вплотную друг к другу, стояли две большие шкатулки.

Обе доверху были забиты золотыми драгоценностями. Это были женские украшения. Цепочки, сережки, браслеты, кольца, подвески, часы… Петренко вывалил содержимое шкатулок на пестрое покрывало кровати.

– Ничего ж себе! – Он сам не смог сдержать вздоха удивления. – Ну куда ж ей столько?!

– Хороша старушка! – хмыкнул следователь прокуратуры, которому тоже не часто доводилось видеть такое богатство, разве что при обыске у матерых бандитов.

Рассыпанные на кровати, эти золотые изделия подтверждали, что это настоящий клад. Драгоценные камни переливались в солнечном свете. Чего здесь только не было! Жемчуга, рубины, изумруды, бриллианты… Все это великолепие сверкало, переливалось и играло на солнце, бешено раздражая сотрудников милиции, живущих на нищенскую зарплату.

– Хороша вдова чекиста! – не выдержав, хмыкнул кто-то из них.

– Теперь понятно, почему она никого не впускала в квартиру, – нахмурился Петренко. – Интересно, знала ли подруга о ее богатстве? Вопрос в том, откуда это все? Как такое можно заработать? И кто заработал? Муж-чекист или она сама?

– А как мог убийца все это не забрать? – воскликнул следователь. – Он и серебряный поднос на столе оставил! А в квартире есть и другие ценные вещи!

– Не забрал потому, что убили ее не из-за денег, – нахмурился Петренко. – А это уже совсем плохо. Значит, к ней шел именно убийца, а не вор.

В дверях появился медицинский эксперт. Все ждали, что он скажет.

– Смерть наступила около часа назад, – начал он. – Сейчас у нас 13.25. Значит, между 11.30 и 12.30. Более точно покажет экспертиза. Но час – это максимум. Кровь еще не успела свернуться.

– Как она умерла? – Петренко был готов услышать самые жуткие подробности.

– Ее убили молотком по голове, – сразу же ответил медэксперт. – Молоток убийца бросил рядом с телом. Нанес не менее пяти ударов в область лба и в теменную область. Судя по тому, как раскроен череп, бил со всей силы. Сразу могу сказать, что это мужчина. Женщина удар с такой силой не нанесет. И да, мужчина молодой, физически сильный. Так что смерть наступила с первого удара, а он все продолжал бить.

– С яростью… – задумчиво проговорил Петренко, – или он имитировал ярость… Пять ударов?

– От пяти до десяти ударов, – согласился медэксперт. – Он расплющил ее голову, как тыкву.

– И не забрал ценные вещи, – совершенно не к месту вставил следователь прокуратуры.

В кабинете убитой Петренко принялся внимательно рассматривать орудие преступления. Это был обычный строительный молоток, никаких опознавательных знаков на нем не было. Такие есть на каждой стройке, у любого рабочего.

– Отпечатки пальцев? – поинтересовался Петренко.

– Нет, ни одного, – ответил другой эксперт. – Убийца был в перчатках. Вообще в квартире других отпечатков пальцев, кроме принадлежащих убитой, нет.

– Совсем плохо, – продолжал хмуриться Петренко. Он прекрасно помнил, что замок входной двери не был взломан. А значит, жертва сама впустила преступника, а потом он аккуратно запер дверь за собой.

– Это еще что? – вдруг воскликнул один из милиционеров, случайно зацепившись за ковер. Петренко оглянулся и… просто не поверил своим глазам.

Прямо под ковром, выложенные ровно в ряд, лежали… четыре больших строительных гвоздя. Они были так похожи на те самые гвозди, которыми убили Червя. Петренко узнал бы их из тысячи! В полном недоумении он опустился на пол, со всех сторон рассматривая странную находку.

Никаких сомнений не было. Гвозди как две капли воды напоминали те, которыми палач истязал Червя в поезде. Ошибиться Петренко не мог. А значит, это дело поворачивалось совершенно другой стороной и было не таким простым, как могло показаться на первый взгляд.

Петренко прекрасно понимал, что убийца именно для него оставил подсказку. Возможно, убийцей старухи-кукольницы и был тот самый палач, который казнил Червя. Но как скромная, незаметная и талантливая старушка могла быть связана с криминальным миром, с чудовищным миром воров и бандитов?

Ничего не сказав следователю прокуратуры о своем открытии и о связях, которые возникли в деле, Петренко отправился допрашивать соседку.

Та не сказала ничего нового. Повторяла одно и то же: жила одна, ни с кем не общалась, в квартиру никого не впускала, готовые работы относила в магазин.

– Откуда у нее драгоценности? – в лоб спросил Петренко.

– Какие такие драгоценности? – Соседка и слова не смогла промолвить. – Да не было у нее ничего такого! Она бедно жила, – видно было, что она очень волнуется. – Покупатели не всегда вовремя платили. Бывало, что и на хлеб мелочь одалживала у меня. Но всегда вовремя отдавала. – Она вздохнула. – Знаете, честная была очень. И стеснялась, когда просила взаймы. А сама голодная ходила… Вот так… Какие тут драгоценности? Грех шутить о покойнице!