Визит Тани. Режиссер Шаховский. Интересное предложение. Раздел воров

Помещение редакции редко бывало пустым, но порой выпадало такое счастье, когда все сотрудники, во главе с главной редакторшей, разбегались по разным местам, комнаты пустели, и вокруг царили тишина и покой.

Впрочем, такое было нечасто. С раннего утра до самого позднего вечера вокруг стоял вечный шум и гам. Стучали пишущие машинки – их стрекот, металлический, громкий и всегда оглушающий, чем-то напоминал пулеметную очередь. Перекрикивались сотрудники. Кто-то громко орал по телефону. Редактор на повышенном тоне давала кому-то указания. Бесконечно хлопали двери. Крики, суета. Сосредоточиться в такой обстановке было невозможно. А потому большинство материалов Сосновский брал писать домой.

В последние годы он все больше сторонился общества. Если раньше Володя искал встреч с творческими людьми, посещал бесконечные литературные вечеринки и клубы, то теперь все это осталось в прошлом, не вызывая ничего, кроме раздражения. Все больше и больше ему хотелось остаться в одиночестве в полной тишине и темноте, склонившись над листком бумаги, чтобы только свет от лампы, ручка в руке, белый листок бумаги – и никого вокруг. Попробовать рассортировать, определить, понять свои мысли, разобраться с ними.

Сосновский взрослел, его литературный талант креп и рос, и его стремление к уединению также было признаком духовного роста, для которого потребовалась тяжелая борьба с самим собой. Его способность к литературному творчеству тоже претерпела некую стадию роста. Володя стал более вдумчив, спокоен, уверен в себе. И это уединение, к которому он стремился все больше и больше, было его броней, надежно защищающей от враждебного внешнего мира, жить в котором и не потерять себя оказалось самым тяжелым из всех умений.

Володя и раньше обожал оставаться в помещении редакции один. Точно так же он обожал теперь в одиночестве находиться дома. Если когда-то его пугали пустые комнаты, то теперь все было наоборот – тишина и уединение становились его вдохновением. И он ценил их, как драгоценный дар, стараясь не тратить впустую счастливых для него минут.

Это не значит, что Сосновский сторонился людей, напротив. Он как и прежде был веселым, остроумным, интересным собеседником. В коллективе редакции его ценили, он пользовался авторитетом. Многие восхищались его несколько циничным юмором, ничего не зная о том, что именно таким образом изменились свойственные ему прежде высокомерие и надменность. И вместо того, чтобы издеваться над другими, Володя предпочитал издеваться над самим собой.

За ним бегала вся женская часть редакции – начиная от молоденьких машинисток и заканчивая бывалыми, опытными сотрудницами. Но все их попытки разбивались об окружавшую Сосновского внутреннюю броню, отражение которой лишь изредка проскальзывало в его равнодушных глазах. Володе все чаще казалось, что сердце его навечно покрыто ледяным панцирем, и ничто уже не сможет его растопить.

Впрочем, иногда это удавалось – в те редкие минуты уединения с бумагой и ручкой, когда из-под нагромождения из обломков внешнего мира все же чуточку показывалось его сердце – совершенно живое. Но так происходило все реже и реже. И Володя даже с некоей обреченностью понимал, что когда-то это закончится. Оттого и ценил эти часы тишины, особенно в редакции, стараясь приходить раньше и уходить позже всех остальных сотрудников.

Как ни странно, но такие счастливые минуты выпадали не утром и не поздним вечером, а именно в обед. К обеденному перерыву сотрудники разбегались по разным местам. Никто не хотел жевать на рабочем месте прихваченные из дому бутерброды, все искали возможность провести обеденный перерыв с толком и весело. А потому в помещениях редакции наступала тишина.

Неподалеку от здания редакции отрыли дешевую столовую, где кормили вкусно, а цены были невысокими. И все сотрудники стали ходить туда.

Володя был в столовой несколько раз. К еде он был абсолютно равнодушен, его всегда интересовал внешний антураж – красота окружающей обстановки, чистота посуды, наличие столовых приборов. Этим грешили почти все советские столовые – неуместностью столовых приборов. Почти во всех них не умели сервировать стол, и Сосновский мучительно страдал, видя, как ко вторым блюдам подают… столовые ложки.

Володя был настолько утончен, был таким эстетом, что, умирая от голода, не стал бы есть с газеты или просто руками. Это было свойство его аристократической крови – драгоценное свойство, которое в мире советского равенства обесценивалось все больше и больше. Ему было тяжело жить, а особенно есть рядом с людьми, не умеющими пользоваться вилкой и ножом и чавкающими за столом.

Но в советской столовой потомки рабочих и крестьян, строящих советское государство, ели именно так. Кроме того, там внутри воняло жженой тряпкой, посуда была плохо промыта, кофе не имел ничего общего с этим восхитительным напитком, к грязным стаканам прилипали пыль и волосы, ну и ко вторым блюдам подавали алюминиевые ложки. Но для обедающих там людей все это было нормально. Они не могли бы понять, отчего морщится и страдает бывший князь. И Сосновский перестал ходить туда.

Ел он либо рано утром или ближе к вечеру. Либо перекусывал на каких-то деловых встречах, куда попадал время от времени, наслаждаясь обстановкой хороших ресторанов и обществом культурных людей.

Был как раз тот час, когда, заварив себе чашечку контрабандного кофе, который покупал за большие деньги у знакомых контрабандистов, Володя кайфовал в абсолютно пустой редакции, откинувшись на спинку стула и потягивая восхитительный напиток. Его, разумеется, он прятал от всех и мог наслаждаться им только в полном одиночестве. Сосновский не выносил фамильярности и никогда не был щедр с теми, кто садился ему на голову. А именно этим и страдало большинство его невоспитанных коллег.

Так же Володя не выносил, когда ему тыкали люди, с которыми он был мало знаком. Но вот тут как раз приходилось терпеть, потому что потомки рабочих и крестьян вели себя так, словно советская власть разом отменила все правила поведения и приличия.

Мысли Володи Сосновского витали в свободном полете, он чувствовал небывалый прилив сил. Его вдохновлял цикл статей, предложенных Ларисой. Были и свои какие-то новые идеи. В общем, все обстояло неплохо, и Володя мог даже считать, что дела его идут в гору. Если бы не одно «но»…

Это «но» настолько мучительно засело в его голове, что он даже не мог думать об этом. Болезненной темой была Таня и ее прошлое. Это доставляло ему невыносимую душевную боль.

А сейчас, в спокойствии и тишине, ему было хорошо. И Сосновский старался гнать от себя дурные мысли.

За дверью послышались шаги. Володя нахмурился, искренне надеясь, что они станут отдаляться и человек пойдет дальше по коридору. Но, к его огромному неудовольствию, шаги замерли прямо возле редакционной двери.

Неужели кто-то из коллег вернулся с обеда раньше? Сосновский залпом заглотнул кофе, спрятал чашку в стол и, нахмурившись, склонился над статьей, изображая, что работает.

Дверь отворилась, и на пороге возникла та, кого Володя ожидал увидеть меньше всего. Это была Таня, очень бледная, похудевшая, спавшая с лица. У него мучительно сжалось сердце, но он быстро постарался совладать с собой.

– Можно войти? – она робко остановилась возле его стола.

– Ты уже вошла, – неприязненно отозвался Сосновский. – Зачем ты здесь?

– Тебя долго не было, я волновалась, – словно бы с укором сказала Таня, но Володя прекрасно знал, что это не укор, а затаенная боль.

– Я был занят. Много работы, – он отвел глаза, прекрасно помня, что не показывался у нее несколько недель, просто не мог заставить себя прийти.

– Ты и сейчас работаешь?

– Да. Что ты хотела?

Таня вздохнула, явно собираясь что-то произнести, как вдруг дверь широко распахнулась от мощного толчка и на пороге возник коренастый темноволосый мужчина, которого Володя видел первый раз в жизни.

– Добрый день! – громогласно произнес незнакомец. – Мне нужен Владимир Сосновский. Это вы, так?

– Да, я. С кем имею честь? – нахмурился Володя, который не любил неожиданностей.

– Меня зовут Александр Шаховский, и я театральный режиссер. Буквально пару дней назад приехал в ваш город.

– Шаховский? – переспросил он, прекрасно помнивший все знатные фамилии. – Вы случайно не потомок древнего княжеского рода Шаховских?

– Шаховский? – вдруг прошептала побледневшая еще больше Таня. Но незнакомец этого не заметил, а Володя удивился, ему вдруг показалось, что она сейчас упадет. С чего бы это? Она знакома с этим типом? Сосновский обозлился. Вечно у нее секреты! Тайна, все покрыто мраком, все запутано и сломано! Лабиринт какой-то заминированный, а не женщина!

– Да, я потомок князей Шаховских. Единственный наследник фамилии, так сказать, – лучезарно улыбнулся режиссер. – Но я уже давно забыл об этом, так как вся моя родня в Париже, родители умерли, а я всем сердцем с нашей советской родиной и властью большевиков!

– Понятно, – сухо сказал Володя. – Чем обязан? Что вы хотели?

– Хотел поговорить о постановке вашей пьесы в театре.

– Какой пьесы? – не понял Сосновский.

– Я хочу предложить вам переделать ваш роман «Краски рассвета» в пьесу для театральной постановки. А я поставлю ее на сцене! Вы подумайте, это очень хорошее предложение. Я только что из Пролеткульта, там получил полное добро. У вас настоящая пролетарская вещь, ее надо показывать людям! Чтобы многие увидели ваши идеи. Что вы об этом думаете?

– Это… замечательно! – просто задохнулся от восторга Володя.

– Я рад, что вам понравилось. Знал это. Давайте обсудим подробности? – продолжал лучезарно улыбаться Шаховский.

– Я, пожалуй, пойду, не буду вам мешать, – громко произнесла Таня, и оба обернулись к ней. Только теперь Шаховский увидел красивую девушку. Глаза его загорелись.

– Простите… Это я вам помешал. Вы не представите? – Шаховский обратился к Володе, не спуская с Тани глаз.

– Да, конечно. Татьяна Ракитина, моя знакомая, – сухо представил Сосновский. А у Тани от слова «знакомая» заныло сердце.

– Очень приятно… Очень приятно… Александр Шаховский, – режиссер с дурацким видом затряс руку Тани, а Володе мучительно захотелось дать ему по голове.

– Рада знакомству, – Таня выдернула руку и ушла, аккуратно затворив за собой дверь.

В коридоре, пройдя несколько шагов, она замерла, прислонившись к стене. Закрыла лицо руками. Все ее тело била дрожь. К счастью, в коридоре не было ни одного человека, и никто не видел ее состояния. Таня сама не ожидала от себя такой реакции. Эта случайная встреча всколыхнула самые потаенные струны ее души.

Шаховский… Значит, этот человек – ее родственник? Таня прекрасно помнила свою настоящую фамилию, о которой не знал ни один человек во всем мире.

Она, Таня, была единственной и настоящей княжной Шаховской, но никогда в жизни не смогла бы это доказать. Ее отец умер. Мать умерла еще раньше. Отец больше не был женат. Значит, других детей, кроме Тани, у него не было.

Но у ее отца вполне мог быть старший или младший брат, а этот человек мог быть его сыном. Судя по возрасту, он не намного старше Тани, они почти ровесники. Значит, этот мужчина – ее двоюродный брат.

Сердце Тани колотилось быстро-быстро, словно стремясь выпрыгнуть из груди. Двоюродный брат, ее кузен, ее единственный родственник? Неужели судьба решила сжалиться над ней и подарить такую уникальную встречу? Что это, как не судьба?

Жизнь дала Тане шанс проститься со своим родным отцом, который умер у нее на руках. Она до сих пор страдала от одной только мысли о смерти своих родителей. И вот, словно в награду за муки, судьба подарила ей новую встречу! Тане хотелось вцепиться в этого человека, расспросить обо всем, узнать, действительно ли в их жилах течет общая кровь.

А это означает, что уйти ему она не даст. Решительно развернувшись, Таня направилась по коридору в обратную сторону. Она подождет, пока закончатся его переговоры с Володей. А потом…

Когда режиссер ушел, Сосновский был окрылен настолько, что даже не отреагировал раздражением, когда комната наполнилась сотрудниками. Правда, обещанного счастья еще предстояло ждать.

Шаховский собирался поставить спектакль к концу года, а пока Володе предстояло поработать над переделкой романа в пьесу. Режиссер обещал даже добиться для Сосновского аванса. Это было бы весьма кстати – как у большинства творческих людей, деньги у Володи не задерживались, он всегда нуждался в них.

Шаховский собирался остаться в Одессе и просил Володю познакомить его с городом, помочь свести знакомство с интересными людьми и даже с представителями криминального мира.

Окрыленный Сосновский был готов на что угодно, даже водить гостя по притонам и «малинам» Молдаванки, рискуя кошельком и жизнью, чтобы его пьеса увидела свет. Перед Володей словно открывались новые горизонты, и лучезарное сияние затмевало все, даже визит Тани, о котором Володя не думал – уже совсем.

Коридор наполнился людьми. Сотрудники здания возвращались после обеденного перерыва. На Таню никто не обращал ни малейшего внимания.

С ней поравнялась стайка молоденьких девушек, явно машинисток. Они весело щебетали. Таня поневоле мучительно позавидовала им. По сравнению с этой беззаботной юностью она чувствовала себя старой, хотя ей должно было исполниться всего 32 года. У этих девчонок всё еще было впереди, вся жизнь. Они были бедны, нескладны, неказисты, нелепо и бедно одеты, но они были молоды, и у них было будущее. А у нее? От этой мысли сжималось сердце и становилось тяжело на душе.

Таня прекрасно знала, что выглядит лучше этих молодых девушек, и одета она дороже, у нее есть деньги. А также у нее есть стиль, аристократизм и даже невидимая со стороны тайна, которую создает темное и буйное прошлое. Что может больше подходить женщине? Но она чувствовала себя потерянной, словно заблудилась в чужом доме, где много комнат, а она все не может найти нужную ей дверь.

Из кабинета редакции вышел Шаховский. С разбегу он врезался в стайку юных девушек, пропустил ее и проводил похотливо-восхищенными, а потому тупыми глазами. Таню всегда поражало это сугубо мужское – умиляться таким вот дурочкам, только потому, что они молоды. Да, сейчас они молоды, юны и свежи. Но это пройдет, и быстрее, чем они думают. А разве молодость компенсирует все остальное? Отсутствие ума, пустоту, дурной характер, пошлость, отсутствие вкуса, глупость, вульгарность, в конце концов? Умная женщина останется красавицей до конца жизни и в 70 лет будет выглядеть и цениться больше таких вот юных дурочек. Чему же тут умиляться?

Но все чаще и чаще в голову закрадывалась мысль, что нынешние мужчины порой ведут себя как тупые, примитивные животные, абсолютно лишенные и интеллекта, и вкуса, идущие напролом к своей цели, и что это начинает цениться в обществе намного больше, чем достоинство, честь, стиль и ум. И они против своей воли становятся заложниками навязанных им ценностей. Шаховский, похоже, не был исключением.

Несмотря на такие неприятные мысли, Таня решительно направилась к нему и буквально схватила его за рукав.

– Вы? А я только что думал о вас! – просиял он. Лгать он, похоже, умел отлично.

– Я хотела бы поговорить с вами. Видите ли, я пишу статью. Я тоже журналист, как и Владимир Сосновский… – на ходу сочиняла Таня, – статью о старинных дворянских родах, чьи потомки перешли на сторону советской власти, признали пагубную деятельность своих предков и начали новую, незапятнанную и правильную жизнь… Вы расскажете мне об этом, о своей семье?

– Конечно! С большим удовольствием, – расплылся в улыбке режиссер. – Но здесь не время и не место…

– Да, конечно, – кокетливо улыбнулась и Таня.

– Разрешите пригласить вас на ужин! – не долго думая, выпалил Шаховский. – Когда вы сможете – сегодня, завтра?

– Я не могу вам сказать так прямо… – запнулась Таня.

– Тогда сделаем там. Я оставлю вам мой личный номер телефона, и когда вы будете свободны, в любое время, в любой день недели, вы позвоните мне, и мы с вами встретимся! Договорились?

Шаховский быстро написал свой телефон на листке, вырванном из блокнота. Таню это очень даже устраивало. Она спрятала бумажку и пообещала позвонить в ближайшее время.

Вместе с Шаховским они вышли из здания редакции. Болтая о пустяках, Таня все пыталась рассмотреть его лицо, найти в нем черты лица ее отца, что-то похожее на нее. Но лица отца она не вспомнила, как ни старалась. Разве что темные волосы. Но это ерунда – у каждого третьего человека темные волосы. Выводы следует делать не из внешности, а из поведения, манер и рассказа. Вот чего Таня ждала. На нее Шаховский и вовсе не был похож.

Сосновский опоздал на 10 минут, но Петренко был готов к его опозданиям. Сидя за столиком в пивной «Сигнал», их любимом месте встреч еще из прошлого, следователь внимательно просматривал газеты, купленные по дороге. Перед ним стояла бутылка сельтерской и тарелка с парой бутербродов. Петренко не любил алкоголь, к тому же знал, что после возвращения к жизни Сосновский вообще не употребляет спиртного, поэтому, стараясь не смущать своего друга, никогда не пил.

– Извини, эти трамваи чертовы… – Володя плюхнулся за его столик с таким мрачным лицом, что Петренко сразу оторвался от газеты.

– Случилось что? – насторожился он, прекрасно разбираясь в смене настроений своего друга.

– Наоборот, очень хорошие новости! – Володя быстро заговорил о Шаховском, о пьесе, а затем и о цикле статей.

– Но это же замечательно! Блестяще просто! Поздравляю! – искренне обрадовался Петренко. – А плохого что? Я же вижу!

– Плохое… Плохое как раз и связано с криминальными статьями. Я не знаю, о чем писать, – вздохнул Сосновский.

– Как не знаешь? – удивился следователь. – Ты же столько написал про бандитов Одессы! Ты же Мишку Япончика знал! Кому писать, как не тебе?

– Вот в том-то и дело! – воскликнул Володя. – Я знал все то, что происходило в прошлом. Но я понятия не имею, что происходит сейчас! Ведь сейчас эти, лагерные, вышедшие из тюрем, они другие. У них новые законы и новые правила. А тут я еще слышал такую штуку… Многие об этом говорят, так что и до меня дошли слухи. Мол, что и убийства с этим связаны, с разделением воров.

– Что именно ты слышал? – насторожился Петренко.

– Что появился некий класс авторитетов нового порядка, которые собираются поделить весь криминальный мир. Большевики строят много тюрем. Эти тюрьмы с каждым годом заполняются все больше. Я слышал о том, что эти новые авторитеты будут держать контроль в тюрьмах, и таким образом большевики получат прослойку, которая, как буфер в поезде, будет сдерживающим фактором между ними и уголовниками. Но кто они такие, как появятся, почему, откуда? – Сосновский развел руками.

– Об этом писать нельзя, – Петренко покачал головой.

– Но я понять хочу, – воскликнул Володя. – Для себя! Я ведь был связан с этим миром и… Это важно, пойми! Для меня.

– Ну хорошо, – кивнул следователь, соглашаясь. – Я попробую рассказать. Но только с условием.

– Каким?

– Ты ни слова не напишешь об этом в статье. Я не хочу рисковать своей шкурой. Это уже не детский лепет. Тут все серьезно, – у Петренко даже голос изменился.

– Клянусь! – Глаза Володи засверкали. – Ты же меня знаешь! Я для себя понять хочу.

– Для себя – понимай! А хочешь, я выдам тебе секрет? – лукаво улыбнулся следователь.

– Какой? – воодушевился Сосновский.

– Именно сейчас в криминальную среду здесь, в Одессе, внедрен человек, который как раз и работает по этому заданию.

– В смысле? – не понял Володя.

– Создать новый класс воров и новые законы, которые они будут соблюдать. Разделить их.

– То есть он внедрен как… крыса? – догадался Сосновский. – Но это же очень опасно!

– Ну, ему не впервой рисковать, – начал откровенничать Петренко. – Да и риска тут никакого нет. Воры принимают его за своего. Ему даже доверяет твой знаменитый Туча. А хочешь, я тебе и кличку его скажу?

– Ну… назови… – нахмурился Володя.

– Его кличка – Архангел! – сдерживая смех проговорил следователь.

– Архангел? Подожди… – удивился Сосновский. – О чем ты говоришь? Вор по кличке Архангел был убит во время налета на ресторан «Рыбачий приют».

– Убит был самозванец. – Петренко стал абсолютно серьезен. – А настоящий… Есть и настоящий Архангел. И поверь, он очень хорошо зашифрован. Многие поломают голову над этой загадкой. Очень многие…

– Зачем ты мне все это говоришь? Неспроста, так? – догадался Володя.

– Может, и неспроста, – Петренко лукаво покосился на него. – И я ведь не так прост, как кажется. И знаю, с кем ты живешь, к кому тайком ходишь по ночам.

– Ты… ты… – вспыхнул Сосновский.

– Может, я говорю это для того, чтобы кое-кто держался подальше от мира, который сейчас становится очень опасным. Ты меня понимаешь?

– А что будет, если мне не удастся удержаться? – вырвалось у Володи.

– Одно тебе скажу, – следователь стал серьезным. – Старого мира больше не будет. И те, кто пойдет против нового порядка… Те будут уничтожены.

– То есть это война, – задумчиво произнес Володя.

– Именно, – кивнул Петренко. – А на войне пленных не всегда берут. Вот на этой войне пленных точно не будет.

– Ладно… – Сосновский помолчал. – Ладно… А ты ведь собирался мне рассказать об этом новом классе, – он намеренно перевел разговор.

– Начнем с начала, – кивнул, соглашаясь, его друг. – Как говорится, устраивайся поудобнее, – и он начал говорить.