Фон Штейц собирался в ставку Гитлера. Он лежал на койке и рисовал в воображении встречу с фюрером… Вот он, фон Штейц, в сопровождении охраны входит в кабинет. Официальные приветствия. Гитлер, высокий, прямой, крепкий, будто созданный из дуба, такой, каким всегда представлял его по частым встречам в имперской академии, жмет ему руку. Фюрер улыбается, поправляя, сползшую на лоб челку, ту самую челку, какую теперь носят многие офицеры, фельдфебели и ефрейторы, подражая вождю нации. Пробовал завести себе такую прическу и он, фон Штейц, но светлые и сухие волосы рассыпались, и, как он ни старался, ничего не получилось, а усики, которые он отпустил, пришлось сбрить — они топорщились рыжей колючей нашлепкой и безобразили лицо…

К отъезду было подготовлено все — и новый мундир, сшитый по срочному заказу, и ордена, начищенные до блеска, и костыли, изготовленные по особому заказу, и сапоги большего размера, чтобы можно было надеть их на еще не зажившие от ран ноги. Сапоги он наденет там, в ставке, перед встречей, и, как бы ни больно ему было, он будет стоять перед фюрером на своих ногах, стоять гордо и прямо. На это у него хватит сил и терпения…

— Хайль Гитлер! — Это вошла Марта.

— Хайль! — ответил фон Штейц. Он попробовал сесть, но острая боль, полоснувшая ягодицы, заставила его опереться локтями о подушки и держать свое тело как бы на подпорках. Марта приставила к кровати деревянный подгрузник, и полковник удобно повис на нем, слегка касаясь ногами пола. Устройство напоминало детский передвижной стульчик. Начались тренировки. Фон Штейц переместился к окну. Затем ему захотелось взять костыли, пройтись по комнате. Он проделал это с завидной быстротой и ловкостью. Когда с помощью Марты вновь повис на подмышках в станке, лицо его было мокрое. Но он остался доволен тренировкой, и Марта сказала:

— Эрхард, хорошо!

Фон Штейц вытер платком пот и устремил свой взгляд на Марту. Во внешнем облике этой девчонки произошли какие-то изменения. Он заметил их еще тогда, когда Марта возвратилась из Потсдама. Тогда он спросил ее: «Ну что?» Ответила: «Ничего. Я попала под бомбежку, нас в город не пустили». Потом фон Штейц написал три письма, передал их Марте. Жена не отвечала. А Марта по вечерам доставала спрятанные письма фон Штейца и думала: «Эрхард принадлежит армии, нации. Я уберегу его от волнений».

— Марта, ты что-то скрываешь от меня.

— Этого быть не может.

— Марта, посмотри мне в лицо.

Она подошла к нему вплотную. Фон Штейц взял ее за голову, наклонил к себе и увидел в ее волосах седые нити. Но не сказал ей об этом. Лег на кровать, закрыл глаза, прошептал:

— Начальник госпиталя вчера сказал мне, что моя семья погибла… Ты знала об этом?

Марта молчала. Ей хотелось, чтобы он открыл глаза, чтобы она увидела, что в них, в этих глазах.

— Ты знала? — повторил фон Штейц.

— Кое-что знала, Эрхард. Я не хотела тебя беспокоить.

Он поднял голову, взгляд его был сухой.

— Сентиментальность! — крикнул фон Штейц, задыхаясь в гневе. — Вырви жалость из груди. Немцам она не нужна… Подай костыли…

Он повис на них, его голова вошла в плечи, полковник показался Марте каким-то обрубком. Он трепыхался, скакал по комнате. И оттого, что он живой, что умеет перебарывать боль — она знала, что ему больно, — ее охватил восторг.

— Эрхард, — сказала Марта, — Эрхард, я не сентиментальна. Ты знаешь… — Она хотела рассказать, как перенесла бомбежку, смерть своего отца, матери, брата — ее ли упрекать в какой-то жалости, — но он не слушал, уже отдавал распоряжения, что приготовить в дорогу. Марта знала, куда он собирается лететь и кто его вызывает. Фон Штейц сам рассказал, и случилось это совершенно случайно. Разве можно что-то утаить от такой девчонки! Она так мила и так предана ему, что сам бог не мог бы утаиться перед нею.

Измученный болью и вновь весь взмокший от пота, полковник добрался до кровати, и Марта, подхватив фон Штейца под мышки, уложила его в постель.

— Эрхард!..

— Я все понимаю, — опять помешал он ей говорить. — И ценю вашу преданность. Идите, Марта, я хочу поразмыслить наедине. Идите…

* * *

Где-то на полпути в ставку сопровождавшие фон Штейца офицеры из личной охраны фюрера завязали ему глаза. Теперь он ничего не видел. Самолет шел ровно, без качки. Его руки покоились на костылях. Было немного обидно, что с ним поступили, как с пленным, и только сознание, что подобная осторожность вызвана интересами безопасности фюрера, без которого фон Штейц не мыслил жизни Германии, он пересилил внутренний протест, смирился… Хотелось быстрее освободиться от повязки, это могло произойти только на земле: уж там, при выходе из самолета, они, конечно, снимут эту дрянь…

Он начал считать — так быстрее пройдет время… «Две тысячи триста сорок два…» — самолет все продолжал лететь по прямой. «Три тысячи шестьсот двадцать…» — самолет накренился, и полковник понял, что они идут на посадку. Толчок о землю. Фон Штейц невольно воскликнул:

— Господа, теперь-то снимите повязку!

Ему не ответили, молча взяли под руки, только у трапа чей-то голос предупреждал об осторожности, потом, уже на земле, опять кто-то сказал: «Вас сажают в машину, вот поручни, держитесь». Он ухватился за что-то гладкое и повис на руках, боясь опуститься на сиденье. Но его все же усадили, и фон Штейц, покусывая губу, покорился судьбе.

Машина остановилась. Повязку убрали. Он увидел солнце, зажмурился, потом открыл глаза. Перед ним стоял генерал-полковник. Фон Штейц напряг память и быстро вспомнил, что это Эйцлер, советник фюрера, с которым он не раз встречался раньше. Накипи в душе как и не бывало: фон Штейц вытянулся, насколько позволяла боль, выбросил вперед руку:

— Хайль Гитлер!

— Хайль! — ответил Эйцлер. — Вас ждет фюрер. Вы в состоянии доложить о положении войск в «котле»?.. Он требует, чтобы вы лично доложили, письменному докладу не верит.

— Да, господин генерал-полковник, мне уже значительно лучше.

— Пойдемте. — Эйцлер повернулся и, держа руки в карманах кожаного пальто, медленно направился вдоль аллеи, покрытой асфальтом. Фон Штейц повис на костылях, выбросил тело вперед раз, другой, третий… От боли зазвенело в ушах, а идущий впереди Эйцлер вдруг задрожал, как лист на ветру. Фон Штейц догадался, что это у него самого кружится голова и что еще одно движение — и он может упасть. Но он не упал, неимоверным усилием воли поборол слабость и еще сделал несколько шагов, похожих на прыжки подбитого животного.

Эйцлер помог фон Штейцу войти в кабинет.

— Очень нужен, очень нужен, — сказал генерал-полковник, показывая на кресло. Фон Штейц сел, облокотившись на мягкие поручни, так, чтобы часть веса собственного тела держать на руках. Дьявольская усталость сменилась желанием уснуть. Но перед ним стоял известный советник фюрера, и он не мог даже виду подать, что ему хочется спать, что дорога изрядно измучила и что вообще ему сейчас лучше бы уклониться от встреч и разговоров. Это была минутная слабость, и он испугался этой слабости, внутри что-то оборвалось, будто при внезапном падении. Он ухватился за поручни с такой силой, что хрустнули суставы рук.

Эйцлер нажал на кнопку в стене. С легким шумом раздвинулись черные шторы, и фон Штейц увидел перед собой огромную, во всю ширь стены, оперативную карту расположения войск шестой армии Паулюса, знакомые названия улиц города, пригородных поселков, высот и равнин. Кольцо окружения было обозначено пунктиром, жирным, как след тяжелого танка. На юге, там, где намечался прорыв генерала Гота, синяя дуга прорыва почему-то была выгнута уже не в сторону кольца, а к юго-западу, в сторону Сальска, вершина ее почти касалась этого степного города. «Значит, танки отброшены, повернули назад», — с тревогой определил фон Штейц. От этой мысли он вздрогнул, словно кто-то стеганул его по лицу. Быстро оправился и начал рассматривать карту.

Эйцлер стоял и курил сигарету. Он был главным толкователем при составлении плана захвата волжского города. Начиная битву за Сталинград, он верил в ее победный исход и великолепно представлял, какой громадной славой окружит Эйцлер свое имя, когда войска фюрера разрубят Волгу, отсекут бакинскую нефть напрочь от русских фронтов… Теперь он понимал, что планы рухнули, рухнули окончательно, и сделай все, чтобы уйти от ответственности за гибель армии Паулюса. Спасти шестую армию невозможно. Он, Эйцлер, понимает это лучше, чем кто-либо другой в Германии. Но спасти свою репутацию он еще может. Гитлер никогда не отдаст приказа на вывод войск из «котла», да если бы он вдруг и мог освободиться от мании пророка, которой, по убеждению Эйцлера, фюрер пропитан насквозь, то, — о, Эйцлер это знает, данные о соотношении сил сторон в его руках, — то русские все равно не позволят уйти шестой армии от разгрома, они сожгут ее в котле. Тогда вся тяжесть вины падет на Гитлера, ибо он, Эйцлер, теперь с настойчивостью больного умоляет фюрера вывести войска из окружения. «Так в истории и будет записано. Но история не кончается сталинградским окружением», — не терпелось Эйцлеру сказать фон Штейцу, чтобы воодушевить перед докладом этого израненного полковника.

— Танки генерала Гота отброшены, русские продвигаются к Ростову. Вы обязаны сказать фюреру всю правду. Полковник, в ваших руках судьба многострадальной шестой армии. Я вас вооружу фактами… — Он не договорил: открылась дверь, и на пороге вырос незнакомый фон Штейцу генерал.

— Господа, прошу в зал. Фюрер прибыл.

* * *

Подковообразный, с низким потолком зал был набит офицерами и генералами. Фон Штейц занял место в пятом ряду от небольшой сценки, на которой возвышался столик, накрытый черным сукном. Справа и слева от фон Штейца сидели офицеры войск СС. Он повел глазами вдоль рядов: та же картина — один генерал, два эсэсовца. Все молчали, ожидая появления Гитлера. Мысль о том, Что сейчас он увидит фюрера, услышит его голос, полностью завладела фон Штейцем. Он сидел не шевелясь и думал только о Гитлере. Пауза затянулась, а боль в ягодицах все больше давала о себе знать. Ему казалось, что швы на ранах лопнули и кровь начала сочиться. Он опустил руку, чтобы пощупать, не мокро ли под ним. Сидевший рядом эсэсовец взял его руку и положил ее на свое колено, предупредительно окинув его взглядом, от которого фон Штейцу стало как-то не по себе. Чтобы отвлечься от боли, он начал в мыслях зубрить то, что должен сказать фюреру. Он так увлекся, что не заметил, как открылась боковая дверь и на сцене показался человек с перекошенным ртом, еле волочивший ноги. Генералы вскочили и хором гаркнули:

— Хайль Гитлер!

Фон Штейц даже не успел подняться, как Гитлер слабым старческим жестом дал понять, чтобы все сели, но сам он продолжал стоять, чуть согбенный и расслабленный. Глаза его были устремлены в зал, из перекошенного рта текла слюна. «Мой фюрер, неужто это ты!» — чуть не вырвалось у фон Штейца, и жалость к Гитлеру сдавила ему грудь. Но тут фюрер вмиг преобразился: он задергался, слюна перестала течь и губы стали сухими.

— Господа, я собрал вас, я потребовал вас сюда, чтобы изложить свои требования к шестой армии Паулюса. Но прежде я хочу услышать мнение Эйцлера. — Он сел, скрестив руки на груди, глядя только в потолок.

Эйцлер начал с провала попытки деблокировать танками генерала Гота шестую армию. Гитлер молчал. Его глаза вдруг вспыхнули, он вскочил:

— Шестая армия остается там, где она находится сейчас! — Он так взмахнул руками, что фон Штейцу показалось: фюрер может упасть.

Эйцлер продолжал:

— Необходимо отдать приказ Паулюсу с боем выйти из окружения…

Гитлер его перебил:

— Это гарнизон крепости, а обязанности крепостных войск — выдержать осаду. Если нужно, они будут находиться там всю зиму, и я деблокирую их во время весеннего наступления.

Эйцлер не уступал:

— Мой фюрер! Русские наступают, шестая армия все больше остается в тылу русских, снабжать армию просто невозможно. По вашему приказанию я вызвал из «котла» полковника фон Штейца! — выкрикнул Эйцлер. В зале наступила тишина. Эйцлер знал, что фон Штейц, этот выскочка, краснобай, чем и полюбился Гитлеру, поддержит фюрера, и тот останется при своем мнении, а это значит — симпатии многих генералов окажутся на стороне его, Эйцлера: история не кончается сталинградским «котлом», и он выйдет чистеньким из этой трагедии.

Фон Штейц встал, гремя костылями, вышел вперед. На лице Гитлера появилось сострадание, он выбросил вперед руку:

— Говорите, мой храбрый и добрый полковник.

— Мой фюрер! Мой фюрер! Не уходите с Волги!.. — Фон Штейц пошатнулся, из рук выпали костыли. Падая, он увидел, как Гитлер торжественно поднял голову. — Мой фюрер… — пытался что-то сказать фон Штейц, но чьи-то крепкие руки подхватили его и вынесли из зала…

Фон Штейц пришел в себя в кабинете Эйцлера. Генерал-полковник сидел в кресле и тупо смотрел в потолок. Когда врачи, оказав помощь фон Штейцу, покинули кабинет, Эйцлер сказал:

— Фюрер наградил вас Железным крестом, меня отставкой. Поеду на фронт… Мне поручили отправить вас в госпиталь. Самолет готов. Способны лететь?

— Да, господин генерал-полковник, я готов выполнить любой приказ фюрера.

— Германия ваше мужество не забудет. Помните, сталинградским «котлом» история походов нашей армии не кончается. — Эйцлер поднялся. На его бледном лице фон Штейц заметил какое-то просветление, будто этот старый вояка только что свалил со своих плеч тяжелую ношу и теперь и радуется, и грустит.