Ползем цепочкой: впереди Егор, за ним Чупрахин, я, Аннушка и Мухин. Нам хорошо известна эта местность, изучили ее до мельчайшей складочки. Фашисты наступают группами в местах, где уже образовались широкие проломы в наших позициях. Мы держим направление на небольшой островок земли, окантованный со всех сторон густым частоколом разрывов. Там находился наблюдательный пункт нашей дивизии, а неподалеку располагалась батарея лейтенанта Замкова. Время от времени на островке вспыхивают огоньки ответных орудийных выстрелов. И когда они гремят сердито и звонко, поднимаемся и бежим согнувшись. Потом вновь ползем по изрытой бомбами и снарядами земле.

К вечеру удается глубокой промоиной проникнуть на «островок». Нас встречает сидящий у орудия лейтенант Замков. У него перебиты ноги, на лице пятна крови. Неподалеку от второго орудия неподвижно лежат трое артиллеристов. Егор подхватывает лейтенанта и пытается опустить его в окоп:

— Товарищ лейтенант, сейчас перевяжем…

— Уйди, говорю… Весь фронт ранен, его не перевяжешь… Вон там, в нише, ящик со снарядами, давай их сюда.

Чупрахин прыгает в окоп и быстро возвращается с ящиком:

— Есть снарядики!

— Подавай! — щелкая затвором, командует лейтенант.

Припав к прицелу, он шепчет что-то и нажимает на спуск.

Орудие вздрагивает. Раздается звонкий выстрел.

— Подавай!

— В душу им! — кричит Чупрахин.

— Подавай!

— Еще!

— Подавай! — Замков отталкивается от орудия и падает на спину.

Егор занимает его место.

— Подавай! — громовым голосом кричит он.

— Молодец, Егор, получай! — Чупрахин, сверкнув глазами, посылает снаряд в приемник.

Танки сползают в лощину, обходят стороной.

Темнеет. Замков пытается сесть. Слабым голосом он просит поднять его так, чтобы увидеть поле боя.

— Ушли, они скрылись, — успокаивает его Кувалдин.

— Поднимите, посмотрю, — настаивает Замков.

Егор и Чупрахин поднимают лейтенанта. Он долго смотрит на освещенную пожарами степь.

— Я тут командный пункт оборонял, — тяжело дыша, говорит Замков. — Хижняков дважды вызывал на себя огонь артиллерии… Воздуху мало, душно… Это пройдет… А Хижняков там, в блиндаже… и начальник штаба, и знамя с ними! — вдруг вскрикивает он, закрывая глаза.

Опускаем Замкова на землю. Лейтенант уже не дышит. Молча снимаем шапки, стоим минуту, опустив головы.

— Чупрахин и Самбуров, за мной, — распоряжается Кувалдин.

По ходу сообщения бежим вслед за Егором в блиндаж. Руками разгребаем заваленный взрывом вход. Проникаем в убежище. Иван чиркает спичкой. Вспыхивает свет. Хижняков как смотрел в бинокль на запад, в таком положении и стоит, подпертый столом, перевернутым на попа. На спине большое кровавое пятно. Начальник штаба лежит на боку с телефонной трубкой в руке. Лицо его покрыто бахромой знамени. У подполковника разорван живот.

— Ну… — коротко отзывается Чупрахин, зажигая новую спичку.

— Что? — спрашивает Кувалдин и никак не может оторвать взгляда от полковника.

— Ну, гады, — повторяет Иван. — Теперь у меня нет сердца и я не человек, а пуля, снаряд… Бомба — вот кто я теперь.

И он тихо подходит к телу Хижнякова, прикладывает руку к голове:

— Товарищ полковник, я клянусь вам, что беспощадно буду мстить врагу, буду рвать фашистов на части!

— Похороним, — предлагает Егор. — Здесь, в блиндаже, на боевом посту. И Замкова сюда принесем. Знамя и документы возьмем с собой.

…Ночь темная. Идем уже несколько часов. Впереди движется багровое зарево. Это передний край фронта откатывается на восток, туда, к Аджи-Мушкаю. Пробираемся по бездорожью, на ощупь. Часто приходится останавливаться, прислушиваться к каждому шороху. На высотке замаячила небольшая колонна людей. Бесспорно, это гитлеровцы. Кувалдин приказывает залечь.

— Что-то зябко, братишки, — говорит Чупрахин. — И, помолчав, резко: — Лежим, прячемся. Пусть они боятся нас. Я хочу, чтобы меня боялись. Боялись всюду!

— Тише, успокойся, — строго предупреждает Егор.

— Душа горит, — стонет Иван.

— Соленая душа! Надо пересилить свою злость: малейшая неосторожность — нас обнаружат. Мы-то ладно, но знамя, слышишь, знамя!

— Понимаю, — соглашается Чупрахин.

К утру достигаем населенного пункта. Решаем переждать до следующей ночи в глубокой, заросшей травой канаве. У меня под шинелью сумка с документами полковника. В ней лежат партийный билет Хижнякова и еще какие-то бумаги, которые мы не успели просмотреть. Иван ведет наблюдение за дорогой, проходящей отсюда в тридцати метрах.

— Наших ведут! — нечеловеческим голосом сообщает Чупрахин. Замечаю, как темнеет лицо у Ивана. Приподнимаемся и, приготовив оружие, смотрим сквозь траву на колонну людей.

— Хальт! — кричит немецкий офицер.

Пленные останавливаются. Многие бойцы ранены, а у пожилого, что стоит блинке к канаве, оторвана кисть левой руки: кровь тяжелыми каплями падает на землю.

Чупрахина сейчас нельзя удержать, он пружинится, вот-вот вскочит и бросится на фашистов. И Егор об этом догадывается. Он поворачивается ко мне, шепчет:

— Сейчас ударим по конвою. Внимание, открываем огонь сразу и кричим нашим, чтобы они разбегались. — Взглянув на Аннушку и о чем-то подумав, поясняет: — Отходить будем в село, там спрячут нас… Начнем… Разбегайтесь, товарищи! — кричит Егор и первым бьет из автомата по гитлеровцам.

Колонна рвется на части, с шумом, будто разметанная ветром, расползается по садам. Стреляя на ходу, прыгаю в кювет. Попадаю в какую-то яму, притаившись, лежу там. Потом ползу в заросли, обнаруживаю Аннушку. Она лежит навзничь, без шинели, в разорванном платье. Трясу ее за плечо:

— Аня!

Выстрелы рвут воздух. С какой-то неслыханной злостью шуршат осколки.

— Аня!

Она приподнимается, дрожащими руками прикрывает обнаженную грудь.

— Это ты? — спрашивает она. — Где Егор, Мухин, Чупрахин?

Когда стихают выстрелы, предлагаю Ане проникнуть в дом, укрыться в нем. Домик небольшой, с каменной оградой. С нашей стороны он прикрыт садом. Еще там, в канаве, Егор наметил его для сбора, возможно, остальные ребята уже там.

— Я отнесу тебя, — настаиваю. — Переоденешься, никто не тронет.

В сенях встречается старик. Он держит в руках керосиновую лампу и растерянно пятится назад.

— Сюда наши заходили? — спрашиваю я. Не дожидаясь приглашения, прохожу в сени, в комнаты. Старик смотрит на меня подозрительно.

Аннушка торопит:

— Уходи. Я останусь здесь, что-то с ногами неладно. Ну, прощай, Самбурчик. Останешься жив, не забывай.

Не могу сдвинуться с места. Ноги приросли к полу, руки одеревенели: как же я оставлю ее одну, что скажет Егор?

— Что же стоите? — заметив мою нерешительность, говорит старик. — Коли так, я вас спрячу, — продолжает он. — В жизни не найдут. Идите за мной. — Потом, остановившись, задумался: — Девушка пусть останется здесь, в комнате. Переодену, сойдет за внучку. А ты — пойдем…

А ноги по-прежнему не могут сдвинуться с места.

— Иди, Коля… Слышишь, опять выстрелы!

«Что мне выстрелы! Аннушка, Аннушка! Ты понимаешь меня? По-ни-ма-ешь?»

Сергеенко тянется ко мне.

— Иди, родной, — целует она. — Мы еще встретимся.

В сенях старик упирается в шкаф:

— Подсоби отодвинуть. — И поясняет: — Это еще в гражданскую подпольщики оборудовали тайник. Тут они находились при Врангеле. Теперь там погреб.

Обнажилась стена. Кряхтя, дед становится на табуретку и рукой нажимает на крюк, торчащий у самого потолка. У моих ног неожиданно образуется дыра.

— Полезай, не бойся, надежное место.

Опускаю ноги и вдруг, поскользнувшись, падаю в темноту, сразу попадая в объятия чьих-то крепких рук.

— Кто это?

Молчу, сжавшись в тугой комок: «Неужели дед обманул?»

— Егор, тресни его по башке, ответит.

Из сотни голосов я мог бы сразу узнать этот голос. От радости спазматический комок перехватывает горло. Мычу что-то невнятное, никак не могу отчетливо произнести слово. Чупрахин уже дает второй совет:

— Под девятое ребро для начала… Аккуратно, без шума.

— Самбуров! — точно выстрел, раздался голос Кувалдина. — Я его сразу узнал.

— Не ошибись! — предупреждает Иван. — Дерни его за ухо. Дерни — не умрет.

— Товарищи, это я… я…

— Он, конечно он, — Егор крепко прижимает меня к своей широкой груди.

Так сидим минут двадцать… Жду, когда Егор заговорит, вспомнит о Сергеенко. Но он молчит и молчит.

— Егор, Аннушка тоже здесь, — сообщаю я.

Кувалдин молча жмет мне руку. Потом тихонько говорит:

— Не надо об этом. Своими глазами видел взрыв, и она взмахнула руками… А проверить уже не мог.

— Честное слово. Я ее принес сюда.

— Значит, спас, — дышит он в лицо. — Откуда ты такой взялся: маленький, тощий, а цепкий?

— Если бы не было знамени, бился бы до последнего фашиста. А чего на них смотреть, на то они и фашисты, чтобы бить их, — отзывается Чупрахин. — И, помолчав, снова: — А ты знаешь, Егорка, кто Мухина схватил, когда немецкие автоматчики пошли на нас в атаку? Политрук Правдин.

— Померещилось…

— Пусть этот подвал обвалится, если я вру. Точно тебе говорю — Правдин. Они в саду скрылись, я тоже хотел за ними, да ты тут подвернулся с этим стариком. Самбуров, что притих? Кури. Егор, передай ему сигарету… Не знаю, какой она марки.

— Где достал? — интересуется Кувалдин.

— У фрица, они все при сигаретах ходят, порядочного курева у них никто не имеет.

— И стоило к нему в карман лезть?

— Хо, за кого ты меня принимаешь! В поганый карман, что ли, полезу? Он, гад, подбежал ко мне и, видимо с перепугу приняв меня за своего, начал лопотать по-своему, показывает в сторону садов, где наши скрылись. Смотрю на гада и думаю: «Давай, давай высказывайся, скорпион». Потом, повернувшись к забору, фистулой: «Шнель!» Ну, я его тут прикладом в затылок: будь здоров! Он и повис на заборе вниз головой, а тылом кверху. Конечно, при таком положении в карманах ничто не удержится.

Мы знаем: Иван приукрасил историю с сигаретами, но не возражаем ему.

В полночь в убежище спускается старик. Он сообщает: оставаться здесь опасно, гитлеровцы ходят по домам и разыскивают русских пленных. Решаем немедленно покинуть подвал. Но куда? Старик советует идти в Аджимушкайские катакомбы и обещает провести нас туда. Чупрахин противится. Жду решения Кувалдина. Егор соглашается:

— Веди, дедушка, чего же мы тут будем прятаться? Наше дело воевать, а не в подвалах сидеть.

В полночь прощаемся с Аннушкой: она остается у старика, у нее с ногой совсем плохо. По одному проникаем в сад. Оборачиваюсь и долго смотрю на домик. Хочется навсегда запомнить его. Замечаю пролом в каменной ограде: сюда попал снаряд. В воздухе висят осветительные ракеты, слышатся выстрелы. Определяю по знакомым ориентирам: отсюда до Керченского пролива не больше десяти — пятнадцати километров, а до катакомб еще ближе. Возможно, там встретим Шатрова, человек он такой, что первым не оставит эту землю, даже если и контузия не прошла, он не покинет катакомб.