И опускаюсь на камень и сразу чувствую невероятную дрожь во всем теле, так трясет, что не могу слова выговорить, а голова пылает огнем.

— Что там случилось? — спрашивает Егор.

— Шапкина он задушил, — слышу голос Мухина.

Жар охватывает грудь, перед глазами зеленые круги. Потом все пропадает в темноте.

Из мрака приближается лицо матери.

— Мама!

Голова вздрагивает и еще ниже наклоняется. Теперь отчетливо вижу белые, словно припудренные мукой, пряди волос.

— Ты седая, мама?

— Лежи, лежи.

Маленькая холодная рука касается моего лба. Поднимаю глаза кверху: серые тяжелые камни покрыты крупными каплями воды. Каменный потолок. Когда же он у нас появился?.. И стены серые с большими темными кругами… Крыша течет, сырость кругом…

Сильно печет в левой части груди. Не хватает воздуха.

— Окно откройте…

Внезапно наступает темнота. Словно из подземелья, слышу глухой разговор:

— Ну как?

— Горит весь, бредит.

— Что же делать?

— Подождем, спадет температура, поднимется.

Ночь рассеивается: у ног дрожат три человеческие фигуры. Вот они, подпрыгнув, закружились в крутой спирали.

— Ты думаешь, он поднимется? — опять слышу чей-то голос, который кажется мне знакомым.

— Мама, кто здесь?

Напрягаю зрение и вдруг отчетливо вижу Аннушку. Она сидит рядом и все еще держит свою руку на моем лбу. На какое-то время чувствую просветление в голове, хочется рассказать, как все произошло, как убил Шапкина.

— Он хотел нас выдать фашистам…

— Бурса? — это голос Чупрахина. — Ты молчи… молчи…

Весь дергаюсь, пытаюсь подняться.

— Не верите?..

— Лежи, лежи…

Все куда-то убегают. «Бросили», — решаю.

Частые выстрелы, перемежающиеся с сердитыми раскатами гранатных разрывов, на некоторое время заставляют подумать о другом: «Что там?» Срывая с себя шинель, встаю на колени и беру автомат. Впереди, где обозначается выход, вижу голубое небо, на котором вдруг вырастает черный с огненными лепестками взрыв.

— Иди вперед, что прячешься? — кричу на себя.

Кто-то подхватывает под мышки, тащит в темноту. Плыву, то поднимаясь, то опускаясь, словно на волнах. Некоторое время чувствую запах моря, слышу характерный всплеск воды. Крутая волна сбивает с ног. Падаю, задыхаясь без воздуха. Рядом вырастает лейтенант Сомов.

— Вперед!

Напрягаю силы… Руки тянутся к берегу. Пляшут огненные столбы — причудливо, суматошно. Пламя лижет лицо, грудь.

— Егор, помоги!..

На песчаной отмели замечаю мать.

— Мама, мама… уходи… Опасно здесь.

Но она бросается ко мне. Никогда не видел ее такой решительной. Подхватив меня, прижимает к груди, целует в лоб. А губы ее горячие, как раскаленное железо.

— Лежи, лежи, они сюда не посмеют прийти.

— А-а, это ты, Аннушка…

И снова темнота. Кто-то раскрывает мне рот, чувствую, как потекла вода. Жадно глотаю. Делается легче. Боясь вновь потерять сознание, лежу с закрытыми глазами. Слышу голоса:

— Будем держаться… Катакомбы прочные… Подобный случай произошел с моим дедом в турецкую… И тоже в катакомбах.

— Опять врет, — отзывается Мухин. — Нашел время…

Поднимаю голову. Егор сидит на камне лицом к выходу. Чупрахин лежит на спине, положив ногу на ногу, словно прилег помечтать или полюбоваться бескрайним простором неба. Мухин, обхватив автомат, всматривается в даль. Аннушка, склонившись, вскрывает индивидуальный пакет, волосы закрывают ее лицо.

Сколько времени находимся в катакомбах? Длинная плотная тень от камня дрожа тянется к моим ногам и вызывает неприятное чувство. Хочется отодвинуться подальше, но нельзя пошевелиться: боль в голове и груди. Шапкин сопротивлялся отчаянно, видимо, он бил меня и в грудь и по голове. Тогда я этого совершенно не чувствовал. Вся сила ненависти, все, что было во мне, сконцентрировалось в руках, в пальцах. Они и сейчас еще находятся в каком-то полусогнутом, напряженном состоянии. Как рассказать обо всем этом Егору, поверит ли он?

Губы мои деревянные, сухие. Сухо и во рту. Опять наступает темнота… Вижу отца. Он сидит на скамейке. Рядом с ним старик Трофим, наш сосед. Как они сюда попали?..

— …Скоро ли придумают микстуру от старости? — обрастая дымом трубки, говорит Трофим. — Микстуру придумали бы… А? — Он часто так говорил отцу.

— А зачем она? Вечного ничего нет. Машина срабатывается, срабатывается и человек, Трофим Петрович.

Трофим по-медвежьи поворачивается и укоризненно качает головой.

— Ну какой же ты, Иван, дохтур, коли в твоей голове такая мысль живет. Срабатывается! — передразнивает он отца. — Человеку нельзя срабатываться, он голова всему свету, и жизнь его должна быть долгой. Ить что получается: бьется этот человек, чтобы стать полезным отечеству, и отечество печется, расходуется, а когда выйдет он в люди, жить-то ему и некогда, говорят, износился, сработался… Это как, по-твоему, хорошо? Законно?

— Нехорошо. Но не все, что плохо, изменяется. Есть такое «нехорошо», где человек пока бессилен, Трофим.

— Чепуха! Ворон живет триста лет, а я, человек, должен уступать этой паршивой птице. Незаконно это, товарищ дохтур…

— Второго выхода нет…

Прислонившись к камню спиной, стоит Чупрахин. Лицо его осунулось, но взгляд по-прежнему быстр и цепок.

— Обследовал всю катакомбу, второго выхода нет, — повторяет он.

— Пить… воды, — шевелю губами и чувствую, как они затвердели.

Подходит Кувалдин. Из-за его плеча вижу вытянутое лицо Мухина. Потом они раздвигаются, и передо мной снова отец и Трофим.

— …Незаконно это, дохтур, человек гибнет при таких летах…

— Тяжело, Николай? — спрашивает Егор.

— Воды…

Алексей опускается на колени. В руках у него фляга. Отвинтив крышку, убеждается, что в посудине воды ни капли нет. Чупрахин выхватывает из рук Мухина флягу, бежит к выходу.

— Куда? Стой! — вслед ему потрясает автоматом Кувалдин.

— Я сейчас…

— Стой, тебе говорят!..

— Я сейчас! — не останавливаясь, кричит Чупрахин.

— Убежал, — шепчет Мухин. Он подходит к моему автомату и носком сапога подвигает оружие ко мне. Лицо Алексея приподнято кверху, сухие губы, дрожа, что-то шепчут, догадываюсь: «Один патрон берегите для себя».

— Алеша! — вскрикиваю я. Но Мухин уже скрылся за камнем, ушел к Кувалдину.

Темное пятнышко канала ствола смотрит в лицо. Остается только протянуть руку, оттянуть спусковой крючок и нажать на него.

— Пусть будет так.

Уже не чувствую ни жары, ни сухости во рту. В голове ни одной мысли. Под рукой какой-то прохладный твердый предмет упирается в подбородок. Что это? Автомат.

Надо мной склоняется Аннушка:

— Коля! Что ты!..

Рука разжимается, и оружие, скользя по груди, с легким цоканьем ударяется о камень.

— Я не виноват! Аннушка, слышишь?

— Потом, потом расскажешь, — успокаивает она.

— Ребята! Есть вода! — слышится голос Ивана. Навстречу Чупрахину выбегают из-за камней Кувалдин, Мухин.

— Жив?

— Что за вопрос! — держа в руке флягу, отвечает Иван. — У разминированных фашистов достал воду. Оказывается, мы ухлопали четырех гитлеровцев. Лежат они, беспризорные, при всей экипировке… А на высотке этот Захар. Вот что нашел у него в кармане, — показывает он листок Егору.

— Схема расположения наших войск! — вскрикивает Кувалдин.

— Вот гад! — гневно восклицает Чупрахин.

Катакомба наполняется гулом автоматных очередей. Сбрасываю шинель и пытаюсь подняться. Голова тяжелая, будто вместо шапки на ней пудовый слиток свинца. Стены, пол, вздрогнув, рванулись мне под ноги, кругом все поплыло, закружилось. Густая темнота хлынула в убежище. Ничего не видать. И хотя бы кто-нибудь произнес слово. Ушли? Нет, слышу тяжелое дыхание.

— Досиделись! — это Мухин говорит. — И чего ждали? Надо было пробиваться к своим.

— А Самбуров?

— Из-за одного теперь погибнем все, — шепотом продолжает Алексей.

— Скорее ложись и протягивай ножки, а то опоздаешь на тот свет, — сердито возражает Чупрахин. — Не то говоришь, Алеша. Разве можно товарища бросить!

— Что же делать?

— Есть голова, есть руки, значит, не все потеряно.

— Правду говоришь, Егор. Главное — не опускаться ниже ватерлинии, держаться как положено. Понял, Алеша? Где ты тут стоишь? Вот моя рука… Понял? Нет. Тогда не надрывайся, а то еще воспаление мозга схватишь, а скорой помощи тут, по всей вероятности, нет… Егор, командуй, ведь я тебе генерала нарек.

Аннушка кладет флягу на грудь. Прохлада притупляет боль. Глаза смыкаются. Хочется спать, я еще силюсь услышать голоса, разобраться, что произошло, но дремота все крепче и крепче сковывает тело.