Верена

— Черт… — говорит самому себе Ленц.

Мы сидим в одном из уличных кафе Праги. Сейчас довольно солнечно. На мне яркий топ с открытой спиной и пиджак с заплатками. Пиджак я сняла, потому что жарко. На спине целый город. Постапокалиптический, пустынный мегаполис. И зеленые линзы. Как будто я работаю в одном из офисов неподалеку. Просто ланч. Передо мной чашка горячего капучино и кусок торта. Микки стоит в паре метров от кафе и курит. За столиками этого делать нельзя. Виктор куда-то делся. Наверное, опять играет. Нужно бы уезжать из этого города. Он получил свои пятнадцать минут славы. Зрители его полюбили. Его теперь также обсуждают на форумах. Причем, в отличие от меня, о нем даже что-то хорошее говорят. Я как была «аутичной подругой Микки», так ею и осталась. Больше достается только Ленцу. Его вообще на дух не переваривают.

— Что такое?

— Да один американец очень хочет с Микки встретиться, — говорит Ленц.

— С Микки?

— И с тобой тоже. Про меня и Виктора никто не вспоминает, — довольно резко говорит Ленц.

— Не поверишь, но со всеми нами очень много кто хочет встретиться, — говорю я.

— Да нет, он с чем-то важным. Короче говоря, сейчас подойдет, — заявляет он.

— А ты раньше сказать не мог? — возмущаюсь я. Микки докуривает свою сигарету и идет к столику. Микки выглядит злым и уставшим.

— В чем дело? — спрашивает он, заметив мою вытянувшуюся физиономию.

— Сейчас один американец подойдет, он давно просит о встрече, — поясняет Ленц. — О, а вот и он. — Ленц вытягивает руку вверх, будто хочет подозвать официанта, и машет кому-то рукой. К нам подходит мужчина лет семидесяти. Такой, знаете, счастливый пенсионер из дневной мыльной оперы или документального фильма «Секс после 70-ти возможен». Улыбчивый, загорелый. Сверкает фарфоровыми зубами и лучится морщинами. По-другому и не скажешь. Он реально излучает оптимизм и морщины.

— Здравствуйте. Очень рад с вами познакомиться… — Он пожимает руку Микки, кивает мне и Ленцу. Чуть отставляет стул в сторону и садится. Теперь мы все на одной стороне, а он на другой. Как будто он принимает нас на работу.

— Здравствуйте, — ежусь я и очень хочу надеть пиджак, но не делаю этого.

— Вы не боитесь так вот запросто сидеть в кафе? — спрашивает Американец.

— А почему мы должны бояться? — с вызовом спрашивает Микки.

— Вас ведь… ну… узнать могут, — говорит Американец. Микки перегибается через стол, чтобы что-то сказать Американцу. Тому тоже приходится нагнуться.

— А вы по сторонам посмотрите, — тихо говорит Микки.

Американец начинает озираться по сторонам. Улыбка больше не искажает его лицо. Он почти напуган. Я тоже оглядываюсь. За соседним столиком такая же пара. Рыжая девушка с зелеными линзами и в топе без бретелек. Из-под куска ткани на спине выползают очертания города и рыжие перья феникса. Еще через пару столов вижу другую девушку, тоже рыжую, только волосы чуть короче, вишневого оттенка, на спине у нее дракон борется с птицей. С девушкой рядом сидит парень. С выбритыми висками. Они смеются над чем-то. Они счастливы.

— Ну что ж… — Пенсионер немного ошарашен. — Не будем тянуть резину. Я бы хотел, чтобы в следующем своем видео вы прорекламировали мою продукцию, — говорит лучистый дедушка.

— Что за продукция? — спрашивает Микки. Ленц закрывает крышку компьютера и начинает внимательно слушать.

— Маршмеллоу, — на полном серьезе говорит он.

Я даже кофе поперхнулась, представив, как из огня вместо долларов мы выносим коробку с зефирками.

— Нет, простите, но это не для нас, — говорит Микки.

— Давайте не будем принимать скоропалительных решений. Я расскажу подробнее о своей продукции, о том, что конкретно я от вас хочу и сколько за это готов заплатить, а уж потом вы будете решать, подходит это для вас или нет…

В последующие полтора часа я узнаю о жевательном зефире столько, сколько, наверное, не знает ни один кондитер в мире. Микки и Ленц уже начинают засыпать, когда этот господин заказывает всем нам какао с зефирками и продолжает свой рассказ о лекарственных свойствах этого удивительного продукта, изобретенного еще во времена правления Рамзеса Третьего.

— Почему мы? — спрашиваю вдруг я. Мужчина осекается, а затем расплывается в своей фарфоровой улыбке.

— Потому что вы очень популярны в Америке, особенно у моей целевой аудитории.

— А если бы мы захотели посетить своих поклонников в Америке, вы бы смогли нам с этим помочь? — спрашиваю я.

— Это довольно сложно. Вы граждане какой страны?

— Польша.

— Германия.

Пенсионер на секунду задумывается. Буквально видно то, как он сейчас просчитывает различные варианты.

— В целом… Вы знаете, да. Я примерно представляю, как это можно устроить, — говорит вдруг этот улыбчивый мужчина с фарфоровыми зубами и длинными лучиками морщин вокруг глаз. Честно, я просто наобум спросила. Даже не ожидала такого.

Мы снимаем огромный лофт в центре Праги. Да, знаю, совсем нескромно, но у нас много денег. Правда. Слишком много для того, чтобы потратить их сразу, а никто из нас не хочет думать о будущем. Мы слишком хорошо разбираемся в поп-культуре. У таких персонажей будущего нет. Да и если бы оно все-таки было, оно слишком печально, чтобы о нем задумываться. Убогая старость где-нибудь на окраине жизни. Это в лучшем случае. И для настоящих звезд, а не для нас.

Перед входом в здание вижу какое-то столпотворение. Человек сорок-пятьдесят. В основном женщины средних лет, но есть и пара мужчин. Они что-то кричат, но я пока не могу расслышать, что именно. Оборачиваюсь и понимаю, что Микки рядом нет. Где-то сбоку, на приличном расстоянии от меня, вижу Виктора. Ленца тоже нет. Становится не по себе. Слишком много людей, и сейчас они увидят меня. Не на экране. Настоящую меня. Даже без линз с паутинкой, в обычных зеленых. Они недостаточно…

— Посмотрите, это она! — кричит кто-то из женщин.

— Точно, это она.

— Такие, как они, убивают наших детей! — визжит женщина в сером плаще. Она визжит по-чешски. С трудом, но я понимаю ее. Знаете, в данном случае по интонации обо всем можно догадаться. Даже если вы знаете только китайский, к примеру.

Все эти разъяренные дамочки обступают меня. И вот я уже окружена взбешенными женщинами всех возрастов. Они кричат, что я исчадие ада и девушка Антихриста, у меня нет ничего святого, я убиваю и пожираю их детей… Даже не знакома с их детьми, в конце концов. Их искореженные злостью лица — на расстоянии вытянутой руки. Делаю шаг назад, и кто-то с силой пихает меня в спину. Тычет пальцем в татуировки и что-то орет.

Снова пытаюсь убежать. Выбраться из этого ужаса. Исчезнуть. Это единственное, чего я правда хочу, — исчезнуть.

Кто-то берет меня за плечи. Микки. Его ладони сейчас крепко держат меня и закрывают спину от бесконечных тычков разъяренных женщин. Он достает пистолет. Все тут же прекращают кричать. Где-то вдалеке слышатся угасающие выкрики, но и они вскоре стихают.

— Антихрист здесь я. А не она. Вопросы какие-нибудь еще есть? — кричит он. По-немецки. Но все прекрасно его понимают.

Он отталкивает женщину, которая пнула меня, когда я попыталась сделать шаг назад. В руках у нее бутылка с желтой тягучей жидкостью. Подозреваю, что она планировала меня поджечь. Она неоригинальна. Мы уже использовали этот трюк в одном из роликов.

Когда заходим в лофт, я утыкаюсь в грудь Микки и рыдаю. Прямо при входе. Просто не хочу открывать глаза. Лимит везения исчерпан, понимаете. Я опять проиграла. Нужно исчезнуть, пока меня кто-нибудь не убил. Нужно раствориться. Прекратить эту глупую имитацию жизни. Я не…

Я не замечаю, что говорю все это вслух, размазывая сопли и слезы по свитеру Микки.

* * *

— …И можешь не возвращаться! — орет голос мистера Джейкобсона. Камера пока не включена, можно только слышать голос. Что-то стукает, затем слышен хлопок двери. Мат — и тишина. Наконец камера включается. На экране мистер Джейкобсон с аккуратно подстриженной бородкой. В бандане с черепами.

— Здравствуйте, — говорю я.

— Привет, — говорит он и пытается по-другому установить экран. Он смотрит на свое изображение и ему явно не нравится ракурс. — Мне сразу раздеваться, или предпочитаешь прелюдию? — спрашивает он.

— Простите? — я поперхнулась чаем.

— Ты оплатила восемь часов психотерапии, я подумал, что это непристойное предложение, — пожимает он плечами.

— Вам сорок семь лет, — возмущаюсь я, хотя все равно начинаю улыбаться.

— А ты знаменитая аутичная Верена, мало ли что тебе в голову взбредет! Кто вас, извращенок, знает…

— Нас правда смотрят в Нью-Йорке? — поражаюсь я.

— И в Мельбурне с Бангкоком. Не поверю, что ты не читаешь форумы.

— Читаю, но как-то все равно не верится.

— Ты добилась своего, пора признать, — говорит он. — Не понимаю, правда, зачем грабить продуктовый магазин на следующий день после ограбления банка.

— Попросили, — нехотя говорю я.

— Так и знал, что все это подстава, — говорит Джейкобсон. — Хоть пара реальных роликов была?

— Да. Первое ограбление банка. Там, где меня в заложницы взяли. И про Ифти. И еще там, где подстрелили. Довольно много роликов вообще-то было.

— Да ладно, и тот тоже? — по-детски реагирует он.

— Да. Почти. Я хотела найти Микки и подстроила все. Чтобы мы могли сбежать.

— Черт, ты восхитительна!

— Спасибо.

— Так в чем проблема?

— На меня сегодня напала толпа разъяренных дамочек и назвала меня… девушкой Антихриста, по-моему.

— Это лучи славы, Верена. Я выключу ноутбук, если скажешь, что ты этого не хотела.

— Нет. Не хотела. Я… хотела доказать, что еще жива. Хотела отомстить и исчезнуть.

— И?

— Пора исчезать, а я еще не отомстила.

— А Микки? — тихо спрашивает он. — Ты его правда любишь?

— Да. Наверное. Не знаю. Но без него страшно.

— Ну да. А с психопатом, застрелившим… сколько там? по меньшей мере троих человек, ты чувствуешь себя в безопасности… Понимаю.

Он долго расспрашивает о том, как мы все снимаем. О Викторе и Ленце. Особенно долго расспрашивает о Марко и том, как ему удалось столько о нас узнать. Говорит, что Марко снимает лучше. Почти как репортажи Флемми…

— Джереми Флемми?

— Да. Он процветает, если ты хотела об этом узнать.

— Я не хотела знать о том, что он процветает. Я бы хотела узнать о том, как процветают незабудки на его могиле.

— Фу, как грубо. Но ведь кое-кто заделался режиссером, как и Флемми, так?

— На что вы намекаете?

— Ни в коем случае! За такие деньги, которые ты мне платишь, я обязан говорить прямо.

— Вам это не выгодно. Вы ж почасовую оплату берете.

— Ты забываешь, что я работаю по предоплате. И сколько бы ни продлился наш разговор, твои 400 баксов я не верну.

— И не надо. У меня много денег.

— Это повод повысить мою ставку.

— Мистер Джейкобсон, как долго вы намерены обсуждать свою ставку?

— О ней я могу говорить бесконечно долго.

Полагаю, что с точки зрения психологии этот разговор — бессмысленная трата четырех сотен баксов. Мистер Джейкобсон самый плохой и самый дешевый психолог Нью-Йорка, в конце концов. Но, на самом деле, он правда поднимает настроение. Тут я слышу, как просыпается Микки. Вскакивает и подходит ко мне в темноте ночи.

— Черт, у тебя там привидение! — орет мистер Джейкобсон.

Я оборачиваюсь.

— Микки, приятно познакомиться. Ты кто? — Микки хмурится спросонья, садится ко мне на подоконник и закуривает.

— Тот самый Микки Нокс? — спрашивает мистер Джейкобсон.

— Тот самый. Сейчас еще Виктор с Ленцем подтянутся, пойдем грабить кого-нибудь, — хмыкает он.

— Моя дочь жизнь бы отдала за ваши автографы. — И это не звучит как шутка.

Одно окно на двоих. Возможно, это прозвучит банально, но все это успокаивает и вселяет надежду. Мы не закончим, как Бонни и Клайд, нашу машину не расстреляют из сотни револьверов. И не как Сид и Нэнси. Микки не убьет меня в наркотическом угаре. Наверное. Я с подозрением кошусь на него. И не как Курт и Кортни. Никто из нас не собирается кончать жизнь самоубийством. Или все-таки застрелимся. Может, даже вдвоем. В конце концов, все когда-нибудь заканчивается. Мне правда сложно себе представить то, как я готовлю на кухне ужин, а Микки подстригает газон. С другой стороны, у нас есть деньги на дом. И подоконник. Один на двоих. За окном целый мир, полный надежд и возможностей. И сейчас почему-то кажется, что мы обязательно победим. Возможно, мистер Джейкобсон и не самый паршивый психолог в Нью-Йорке. Он просто себя не ценит. 50 баксов в час… Он достоин большего.

На экране Джейкобсон рассказывает о своей бывшей жене. С момента нашего последнего разговора он придумал больше тысячи намного более изощренных способов убийства. Он их даже записал и сейчас собирается зачитывать сотню способов убийства с применением паяльника, затем по программе — бытовые приборы и подстроенные автокатастрофы.

— Погоди, ты говорил, что у вас дом на углу, — говорит Микки.

— Ну да… — осекается мистер Джейкобсон.

— А улица заканчивается тупиком — где ты собрался разгоняться?

— Точно, я как-то не подумал об этом…

— Возле супермаркета вернее, и скрыться проще будет, — со знанием дела говорит Микки и облокачивается на стекло, прижимая меня к себе.

— Я вот тоже был таким в вашем возрасте, а потом вся любовь заканчивается напильниками и паяльниками, — говорит вдруг мистер Джейкобсон.

* * *

Утро начинается с того, что на кухне появляется Виктор. Почему-то это утро напоминает мне серию из какого-нибудь комедийного сериала. Вроде «Двух с половиной человек» с Чарли Шином и Эштоном Кутчером.

— Вы собрались в Штаты? — тут же бросается с места в карьер Виктор.

— Пока не знаю, но я бы хотела вернуться, — честно говорю я.

— Вернуться — это про Польшу или Германию, а в Штатах что ты забыла? — спрашивает Виктор, и я долго смотрю на него. Хотелось бы сказать немигающим взглядом, но я целых три раза моргаю, а он ни одного. Выиграл по-любому.

— Там можно было бы снимать не только реалити, но и… не знаю, рекламу маршмеллоу, — говорю я.

— Помнишь, как мы от вампиров убежали? — спрашивает Виктор.

— Помню.

— Ты тоже проиграешь.

— Я не собираюсь играть в старые игры. Мы можем сделать карьеру, — говорю я.

— Тогда нужен агент какой-нибудь. Опытный человек, который всех знает. Такой весь из себя важный и с козлиной бородкой, — хмыкает Виктор. Он понимает, что я хочу вернуться в Штаты не для рекламы зефирок.

— Я знаю одного, — говорю вдруг я.

— Опытного и всезнающего? — недоверчиво спрашивает Виктор.

— Нет. Но с бородкой, — радостно говорю я.

— Бородка — это главное, — бормочет Виктор.

— Ты можешь не ехать, — говорит Микки Виктору. — Вообще это еще не точно, и мы с тобой не подписывали контракт кровью, не давали клятву верности, ты можешь уйти в любой момент.

— Не могу, — бросает Виктор и ставит чайник. — И Ленц не может.

— Почему?

— Почему Верена вернулась к тебе, рок-звезда? Почему ты в истерику впадаешь, если час ее не видишь? В обычной жизни мы просто неудачники. А сейчас, здесь, со всеми этими роликами, рисунками и сказками…

— А сейчас ты — супергерой, — заканчиваю я его мысль.

— Сейчас у меня есть сто штук, чтобы проиграть их в казино, и мне даже жалко их не будет. Сейчас меня могут остановить на улице и попросить автограф. Нет, ты знаешь, я как-то по-другому неудачников себе представлял.

— Тогда едем в Штаты. Лично я всегда мечтал там побывать, — говорит Ленц. Он стоит в дверях и наблюдает за нами. — Только… я бы хотел попрощаться с мамой.

— Ну конечно. Ты единственный, от кого еще не отказались родители, — фыркает Виктор.

Я невольно вспоминаю лицо отца, когда он говорит: «У меня больше нет дочери».

— Я тоже хочу увидеть маму, — говорит Микки.

Вспоминаю вопль ужаса, которым заканчивается репортаж о его жизни.