В середине текущего столетия у хозяйственников были свои неотвратимые трудности, как, возможно, они имеются даже теперь и у нынешних. Бывало, Петухов в отчаянии и горести приходил домой ночью и, усаживаясь за стол, намыливал щеки и начинал бриться, чтобы соскоблить многодневную щетину и в благопристойном виде явиться утром в инстанцию для получения очередного выговора и предупреждения о возможном снятии с работы.

- Что, опять? - вставая с постели, сонно спрашивала Соня.

Как-то в котельной прорвало трубы. Петухов, придя домой, сипло сказал:

- Ремонту суток на пять, план снова повис. Силовая стоит, работают самозванно вручную, фуганками, рубанками, как в пещерный век.

- Могут снять? - спросила Соня.

- Обязательно! - авторитетно ответил Петухов. - Трубы отчего прорвало? Новых не дали, и я приказал снять со старого паровозного котла и поставить. Сначала выдержали, а затем сдали. Моя вина, - заявил Петухов твёрдо, - моя была инициатива.

Соня подошла, тепло прижалась к нему, обняла, сказала на ухо, щекоча губами:

- Снимут, - значит, будем больше вместе, а то ведь тебя никогда дома нет. Пойдешь на машиностроительный мастером. Ведь возьмут, а?

- Пожалуй, возьмут, - неохотно согласился Петухов и вдруг, бодрясь, объявил: - Но я, хоть и снимут, все равно буду требовать, чтоб на мебельной новый котел был.

- Правильно, - сказала Соня. - Зачем же новому директору после тебя мучиться? Говори: со снятием согласен, а чтобы котел был!

Оставшись на должности после очередного «последнего» предупреждения, Петухов выслушивал:

- Руководитель - это воспитатель. Мало знать производство, технологию, экономику, нужна ещё и этика руководителя. А вы? Вместе с ремонтниками занялись переоборудованием станков, вступали с ними в перебранку. В кабинете вас нет. Все свалили на заместителей. Так нельзя.

- Так я же на подобных станках на машиностроительном работал, - взмолился Петухов, - а ремонтники их первый раз видят. По квалификации они кто? Водопроводчики, сантехники. А это же станки! Я эти станки чуть не на коленях выпрашивал. Сам выгружал, сам доставлял, сам их и налаживать должен.

- Обратились бы!

- А чего обращаться, если есть квалифицированный механик?

- Поручили бы ему.

- Вот я и поручил самому себе, поскольку он - это я!

И было ещё - явились к нему из солидного учреждения с заказом на мебельные гарнитуры. Петухов небрежно заявил:

- В плане такого типа роскошных изделий нет. Обратитесь в главк со своей заявкой, пусть там для следующего года её рассмотрят.

- То есть? - снисходительно осведомился представитель.

- Значит, отказываюсь! - заявил Петухов.

Вскоре во время производственного совещания в кабинете Петухова раздался телефонный звонок. Петухов поднял трубку. Маленький человек, занимавший большую должность, обладал громким, зычным голосом.

Петухов все дальше отстранял от своего уха телефонную трубку, она рычала на него, трещала, бранила, а он только все сильнее стискивал её побелевшими пальцами. Затем, наклонившись, сказал тихо, но внятно:

- Да, мы не поставщики, а производители предметов широкого и равного для всех людей назначения!

Дунул в трубку, как на горячее, и аккуратно положил её на рычажки.

Был у него зам по хозяйственной части, перед ловкой деловитостью и проворностью которого Петухов преклонялся, поскольку сам не обладал этими качествами.

Было партийное собрание. Выдвинули на голосование в состав бюро кандидатуру Петухова. Он ссутулился, съёжился, опустил голову, испытывая глубокое и почтительное волнение. А вот когда стали голосовать, оставить ли в списке кандидатуру его зама по хозяйственной части, которого неоднократно и всенародно хвалил Петухов за те качества, которыми сам не обладал, тот самоуверенно поднялся с места, встал, повернулся лицом к партсобранию, чтобы видеть и запомнить тех, кто будет голосовать против. И Петухов, заметив это, спустя несколько дней отдал приказ о снятии с должности своего заместителя, столь нужного ему за те качества, которыми он сам не обладал.

Петухову влетело за такое скоростное администрирование. И ещё долго страдал он от своего зама, оставленного на работе инстанциями. Хотя возмущение поступком зама на партийном собрании разделяли многие, это не могло, однако, стать мотивом для освобождения от работы.

И зам, обладая ловкостью и пронырливостью, ещё длительное время неоднократно ставил Петухова в критические положения, будучи сам неуличимым благодаря присущим ему качествам.

Петухов заслужил признание коллектива не только тем, что постиг сложности производства, хорошо знал технологию, обрёл и экономические познания, с увлечением смело добивался организации процессов по-новому, главное в нём было - уважение к человеку, любопытство к каждому.

Поэтому для него каждый был не только представителем той или иной профессии, а человеком, с которым он вместе работает на одном деле, только по разным специальностям, и оба они одержимы общим интересом.

Поэтому он расстраивался из-за того, что человек, скажем, допустил брак или прогулял без уважительной причины, анализировал, почему он это сделал, какие причины для этого были. И, огорчённый, доискавшись таких причин, говорил с виновным, причем не столько о его вине, сколько о жизненных обстоятельствах.

Чтобы устранить такие причины, он бывал у рабочих дома, толковал с их женами, родственниками. А затем на заседаниях горисполкома высказывал Вычугову свою готовность, используя директорский фонд, соучаствовать в разного рода бытоустройствах, бывать в милиции, в школах-интернатах, магазинах, на городской автобусной станции, ибо часто причины душевного расстройства людей были вызваны отдельными неблагополучиями в их жизни.

И как на фронте, он считал, что солдаты его роты должны быть обеспечены всем, что им положено как солдатам по всем линиям, а не только боеприпасом и огнём приданных средств, так и здесь, в фабричном коллективе, он придерживался этого фронтового командирского правила.

Подчинённому не столько следует объяснять перед боем, как надо вести себя в бою, сколько разъяснить, что этот выигранный бой значит для всеобщей победы и для самого солдата лично.

Поэтому Петухов обычно не указывал, как надо работать, а рассказывал о человеческом значении вещей, которые изготовляет фабрика. Принесут ли они радость и удовольствие людям или горечь и раздражение.

- - Человека обижает плохо сделанное изделие, а он тоже трудящийся. Придёт на работу обиженный, расстроенный, при таком настроении производительность его труда пострадает. Значит, что? В итоге и мы все недополучим тех изделий, которые он сам производит. Значит, что? - повторял Петухов твёрдо. - Все мы взаимозависимы. Что плохо сделаем, то плохим в чем-нибудь другом для нас же и обернется. Значит, качество - это не ОТК, не ГОСТ, а твоя собственная воля делать получше и получать от другого тоже получше

То есть Петухов говорил о том, что внушали ему некогда его учителя-мастера, такие, как Золотухин и Зубриков, уча его рабочей совести, но не задумываясь о том, что это же самое неотъемлемо и от поста директорского, о чем Петухов, конечно, никогда не помышлял, стараясь только набираться лучшего от людей, которые хотели, чтобы он стал лучше.

И вот в один из летних дней второй половины нашего двадцатого века, в полдень, по солнечной стороне планеты летел турбореактивный самолёт с куцыми, короткими, скошенными лезвиями плоскостей, подобный стальному наконечнику копья, ибо в очертаниях его утрачено птицеподобие. Он летел, как снаряд, гонимый собственной метательной мощью, заключенной в его остроконечной, небесно-голубой металлической оболочке. Исторгаемая им звуковая волна отбрасывалась с такой силой, что казалось, она волоклась где-то далеко позади пронзаемого самолётом пространства, бессильная догнать своей звуковой скоростью скорость этого небесного создания, летящего так стремительно, что полёт его казался таким беззвучным, как парение птицы.

Внутри же самолёт был подобен узко и длинно вытянутому автобусу. Поскольку самолёт летел над облачной, будто снежной, равниной, смотреть на эту снежную рыхлую равнину было никому не интересно, а сознание того, что под самолётом все время таится гигантская пропасть, облетанным пассажирам, очевидно, было чуждо.

Почти перед самым взлетом к трапу подкатил цуг автомашин, из них вышли военные и почтительно распрощались с молодцеватым генерал-лейтенантом, ещё не близким к осеннему возрасту, хотя несколько и прихрамывающим, возможно, для солидности.

Генерал этот, ещё не расставшись с благодушной, по вместе с тем сдержанной по отношению к подчинённым улыбкой, вошёл в самолёт в сопровождении стюардессы, которой он начал улыбаться уже несколько иначе, чем сопровождающим его лицам, и когда он уже важно и неторопливо шагал по проходу между кресел, лицо его вдруг расплылось в наисчастливейшей улыбке, и он зычно возгласил на весь пассажирский салон:

- Вот это номер!

И почтенный мужчина и с ним такая же почтенная дама рванулись, словно толчком выброшенные из кресел, встали, вытянулись, и мужчина, держа руки по швам, с выпученными от напряжения глазами, произнёс на одном дыхании:

- Здравия желаю! - Сощурился, поглядел на погоны, добавил уже несколько легче, свободнее: - Значит, уже генерал-лейтенант! Поздравляю!

А дама добавила с милой улыбкой:

- И как это вы нас узнали в гражданском, товарищ комбат?

И смутилась от допущенной оплошности в звании.

Генерал попросил одного из пассажиров поменяться с ним местами, объяснив:

- Понимаете, фронтовики, однополчане, такая встреча, уж вы извините!

Усаживаясь между Петуховым и его супругой, разглядывая обоих так, словно от созерцания их испытывал наивысшее наслаждение, бесцеремонно обнимая их за плечи, говорил с упоением:

- Ну ребята! Ну и выросли вы! Гляжу - и глазам не верю! Такие оба представительные. - Произнёс с сожалением: - Пожалуй, теперь вами не покомандуешь. По команде «Смирно» не поставишь. - Произнёс сурово: - Сержант Красовская, а это что за декольте? Почему верхняя пуговица на вороте гимнастёрки не застегнута? Вы где: у папы и у мамы или на военной службе?

И громогласно захохотал, заметив, как супруга Петухова машинально и поспешно потянулась рукой к воротничку своей блузки. Хлопая сильной ладонью по колену Петухова, спросил:

- Ну как ты, где, как служишь?

- Да вот директорствую на фабрике, - сказал Петухов.

- Директорствуешь! Значит, в гражданском генеральском звании, - одобрил Пугачёв. - А чего производишь?

- Да вот, - Петухов опустил глаза, произнёс вполголоса: - Мебель делаем.

- Мебель? - спросил с некоторым удивлением Пугачёв, но, заметив смущение на лице Петухова, добавил благосклонно: - Мебель так мебель. Важно только, чтобы твои изделия под задами не разваливались. - Пожаловался: - Заседаем много. Будь моя власть, я бы только чурбаки ставил или трибуны с люком в полу: как оратор время положенное перебирает, нажал кнопку, бац - вниз. - Осведомился задорно: - На дрова хоть твои изделия годятся?

- Почему же на дрова? - обиделся Петухов. - Нам вот даже знамя за успехи вручили.

Соня тут же внесла поправку:

- Завод машиностроительный, с которым мебельная фабрика соревнуется, знамя получил на вечное хранение, а Гриша - только переходящее.

- Ну это законно! - возгласил Пугачёв. - Сравнили тоже: машиностроительный и мебельная. Нашли с кем тягаться, даже смешно!

- Уровень механизации труда у меня не ниже их! - вспыхнул Петухов. - Если б капиталовложения...

- Ну, ты это брось! - рассердился Пугачёв. - Тоже мне, на вас капиталовложения тратить, на мебельщиков. Ещё чего хотите!

Объявил решительно:

- Зазнался ты, Петухов! - Похлопал по ручке кресла. - Вот такие изделия я уважаю: удобно и строго по назначению. А всякую домашнюю чепуху признаю только как необходимый минимум.

- А Нелли? - хитро осведомилась Соня.

- Поймала! - смутился Пугачёв и тут же переменил тему разговора. Спросил: - Откуда следуете?

- Да вот, - сказал Петухов. - Отпуск у нас. Решили посетить места, где воевали. - Кивнул на Соню: - Она Нюре Хохловой цветы отнесла.

- А я в тех местах на военных учениях был, - вздохнул Пугачёв. - Думал, каждую пядь знаю, а что получается? Танкам негде развернуться, куда ни сунься - нельзя! - Произнёс внушительно: - Это вам не как на фронте - жми напропалую! Кругом обходы. Настроили, застроили, засадили, вспахали. Солдату что? На цыпочках ходить, чтобы чего-нибудь не задеть, не помять. Никакого удобства в смысле свободного пространства. Совсем нас зажали. - Потом, опустив голову, сказал задумчиво: - Нюра-то хорошо стоит, красиво, и купол парашюта у ног, как цветок из камня.

- А Оля Кошелева, как её здоровье? - спросила Соня.

Пугачёв сказал хмуро:

- Мы вот все Лебедева железным считали, про личное не спрашивали, а Конюхов, хоть он сейчас и большой работник партии, приехал к ним на весь свой отпуск и от Оли не отходил, внушал ей бодрость... Окончила заочный институт. Сейчас преподаёт, диссертацию защитила. А самого Лебедева с работы на пенсию не отпустили, тоже преподает по своей линии.

Петухов, поглядев на белый эмалевый ромбик на кителе Пугачёва, сказал одобрительно:

- Академию окончили!

- Что значит - окончил? - почему-то обиделся Пугачёв. - Разве её когда-нибудь окончишь? Учим и учимся без передыха, такая наша армейская доля. - Усмехнулся: - Это тебе не табуретки строгать, а такая техника, которая на фронте нам и во сне не снилась. - Посмотрел на часы, сказал недовольно: - Чего он, как грузовик, тянет? На гражданском летишь - считай, час, а то и больше времени потеряно.

Улыбнулся ласково Соне, сказал:

- Значит, извлёк вас лейтенант Петухов из болота и присвоил.

- На всю жизнь, - добавил Петухов.

- А болота того больше нет, - заметила Соня. - Высушили.

- Знаю! - сказал Пугачёв сердито. - Приказал на учениях амфибиями атаковать. А следовало бы бронетранспортерами. Вот тебе и знакомая по минувшим боям местность.

Петухов показал фотографию дочери, заявил самоуверенно:

- Вылитая - я!

Пугачёв внимательно оглядел фотографию, потом Соню, сказал по-генеральски повелительно:

- Чего врешь! Она - Соня, только в миниатюрном исполнении. - Сказал со вздохом: - Имею четверых парней, и все в меня. - Спросил Петухова: - Как считаешь? Терпеть меня на фронте можно было? Конюхов прямо говорил: нельзя! А вот исправился. Даже Конюхов за тот разведбой хвалил, помнишь? Да где тебе все помнить, когда в башне тогда стропилами тебя пришибло!

- Нет, я помню! - сказал Петухов. - Всё помню!

- Ничего нам забывать нельзя, - строго заявил Пугачёв. - По всех нас у молодых складывается представление о тех годах и на будущую их жизнь. Воевали-то мы и ради них всех и для их жизни...

Самолёт летел над белой облачной равниной, освещенной ярким, чистым всеобъемлющим светом, источаемым солнечным слитком.

Петухов вспоминал пыльное, дымное, иссекаемое осколками поле боя, по которому величественно, в рост шагал в накинутой на плечи плащ-палатке, как в мантии, батальонный Пугачёв и, озираясь восторженными, бешеными глазами, кричал озорно и яростно:

- А ну, по планете - бегом! За мной, бессмертные! И казалось, что сама земля с гулом извергает из себя грохот и скрежещущий дребезг рвущихся в стальные клочья снарядов, и по содрогающейся под ногами земле они бежали туда, где бушевал смертоносный ураган...

Пугачёв, откинув на спинку кресла голову, полузакрыв глаза, вспоминал, как тощий юноша с лейтенантскими кубарями в петлицах, по фамилии Петухов, во время атаки фашистских танков говорил вежливо и просительно наводчику сорокапятки, пожилому солдату:

- Пожалуйста, Иван Степанович, не спешите. Пусть головной подойдет ближе, и тогда по борту.

И при этом тщательно вытирал потные ладони о полы шинели, прежде чем взять в руки тяжёлую противотанковую гранату и поползти навстречу сминающей проволочные заграждения, блещущей лезвиями траков скалистой громадине мчащегося танка.

А Соня, глядя на снежные облачные поля, думала о Нюре Хохловой, которая всегда огорчённо признавалась, разглядывая себя в крохотном зеркальце, что она - не очень... Теперь Нюра стояла навечно на каменном постаменте в летящей позе, устремленная ввысь, в небо, откуда она так часто спускалась с парашютом...

Летучая машина вошла в облачную толщу, прорезала её, и открылось земное пространство, огромное, бескрайнее, омытое светом неба, та часть нашей планеты, которую достойно и гордо, не щадя своих жизней для жизни всех, отстояли, выстроили и продолжают её преображение во имя человека, для человека на земле и те, кто летел сейчас над ней в летучей машине цвета неба, и земля приближалась к ним городами, полями, реками, лесами, согретая солнцем, любимая, как сама жизнь.