Командир дивизии генерал-майор Герой Советского Союза Юрий Владимирович Лядов в облике своем, увы, был лишён тех черт, которые обычно принято считать за внушительные генеральские.
Невысокий, по-мальчишески худенький, по-солдатски наголо стриженный, в очках, безусый, с тонкой морщинистой сильно загорелой шеей и слабым, сиплым голосом, с узкими, почти герметически, всегда озабоченно сжатыми губами, непривычными к улыбке, - в лучшем случае в нём угадывалось нечто профессорское, тем более что он всегда как со старшими по занимаемой должности, так и с младшими держался на дистанции, не допуская какого-либо дружеского, приятельского сближения.
Единственное исключение он делал для Ивана Яковлевича Селезнёва, полковника медицинской службы.
Иван Яковлевич систематически навещал Лядова после перенесенного им тяжёлого ранения, исполняя специальный приказ Военного совета армии. Но будь Лядов не генерал-майором, а просто рядовым, для Ивана Яковлевича он все равно представлял бы особую, «феноменальную» ценность, ибо ту операцию, которую он провёл в организме Юрия Владимировича, Иван Яковлевич считал новаторским, научным вкладом в современную хирургию.
Иван Яковлевич заявил с достоинством:
- Великий хирург Пирогов называл войну травматической эпидемией. И это, безусловно, так. Поэтому, я считаю, располагая таким богатейшим опытом, мы поднимем медицинскую науку на новый, неведомый доселе уровень и сможем решать такие проблемы, которые прежде считались неподвластными нам, ибо вступали в противоборство с тем, что составляет основные признаки клинической смерти.
- Воскрешать будете?
- Именно, - солидно и самоуверенно произнёс Иван Яковлевич.
У Селезнёва был свой собственный профессиональный взгляд на войну, на ход военных действий.
Он говорил:
- В первые годы нам приходилось сталкиваться с особо нежелательным явлением при ранениях - с нервным шоком, который приводил даже к летальному исходу. А теперь, представьте, повысилась стойкость нервной системы и подобные случаи - исключение. Если прежде раненые пребывали обычно в подавленном психологическом состоянии, что значительно сокращало сопротивляемость организма в целом, то ныне они в большинстве случаев попадают к нам в состоянии возбужденном, выражающемся в сосредоточенной, волевой жажде выжить и даже, несмотря на ампутации, остаться пригодными для работы в своей прежней профессии, и в силу этого не только соглашаются, но и требуют последующих операций для возможно более полного восстановления работоспособности...
С таким контингентом просто приятно работать, - говорил Иван Яковлевич, потирая свои руки с сильными длинными пальцами мастерового человека. - И тут я должен вам прямо заявить, - продолжал он, - существует прямое взаимодействие между нами, медиками, и вами, полководцами. Чем успешнее осуществляются боевые операции вами, тем благоприятнее создаются нам, медикам, условия для возвращения людей в строй жизни. Ибо психологический фактор становится все более решающим для состояния оперируемых, что и подтверждается статистическими исследованиями, которыми я занимаюсь с самого начала войны.
Оглядев подозрительно и даже неприязненно Лядова, потребовал:
- Нуте-с, разденемся! - И начал обследовать генерала неторопливо, хмуро, озабоченно.
Закончив, брезгливо вымыл руки, сказал обиженно:
- Слишком перегружаетесь, голубчик. Нехорошо! Портите мне репутацию. - Добавил мечтательно: - Мне бы вас лет через десять в клинике студентам показать. Весьма убедительное доказательство редчайшего случая выживаемости.
Лядов сказал без улыбки:
- В крайнем случае можете вскрыть мой труп и продемонстрировать.
- Это, конечно, я могу, - согласился тоже без улыбки Селезнёв, - но научная ценность тем в вас будет больше, чем с годами длительнее проявится приспособленность вашего организма к тем хирургическим, особо сложным вмешательствам, которым он был подвержен...
Если позволяла обстановка, садились за шахматную доску. В перерыве между партиями Лядов заводил патефон. У него были комплекты оперных пластинок.
Слушали музыку они с жадным наслаждением. Потом, испытывая душевную усталость, расслабленность, пили чай, крепкий до черноты...
В первые же дни войны кадровая дивизия Лядова вступила в бой с противником. Утратив связь с армейским командованием, она вела самостоятельные сражения. Разрозненные отступающие подразделения чужих частей Лядов властно включал в свою дивизию.
Он собрал сильный артиллерийско-миномётный кулак и пользовался им смело и решительно.
Наткнувшись на остатки кавалерийской части, из кавалеристов сформировал пехотное подразделение, из конского состава создал резерв для того, чтобы ни одно орудие, брошенное другими, не оставлять врагу. В обозе он гнал скот и даже стадо свиней, обеспечив обильное питание своему войску. За бои под Смоленском его дивизия получила звание гвардейской.
Но инспектора штаба фронта потом обнаружили в его дивизии сверхштатное, неположенное количество орудий, миномётов, боеприпасов, а также прочего не сданного трофейного оружия и армейского имущества, за это он получил взыскание.
Командующий фронтом после вручения правительственной награды генералу Лядову сказал добродушно:
- Ты извини, Юрий Владимирович! Наши бюрократы за то, что ты кое-что из военной техники зажал, хотели на хвост соли тебе насыпать, но я им выдал, формалистам. Это же геройство - ничего врагу не оставить. Тоже мне законники!
Лядов сказал сухо:
- Строгое соблюдение уставных положений - первое требование для всех в действующей армии. Полагаю, взыскание наложено правильно.
- Обиделся! - горячо воскликнул командующий.
- Обрадовался, - поправил Лядов. - Армейские законы но должны нарушаться ни при каких условиях - ни при отступлении, ни при наступлении. Так должно быть и впредь.
И когда дивизия вела бои с превосходящим противником, и когда отступала перед его натиском, Лядов с жестокой педантичностью требовал от своих подчинённых всего того, что они обычно выполняли на полевых учениях в мирное время, добиваясь высоких оценок от высшего командования, присутствующего на учениях. И Лядов карал непреклонно за любое отклонение.
На совещаниях, подводя итоги, он произносил обычно:
- Нас готовили к войне, учили воевать. Мы профессионально военные люди. Как бы ни складывалась временно обстановка, точное выполнение своих обязанностей - первое условие, чтобы содействовать оптимальному использованию тех возможностей, которыми на данное время мы весьма ограниченно располагаем.
Из своего сознания он как бы исключил то, как сложилась обстановка на всем фронте. Он воевал своей дивизией и требовал от подчинённых оценивать обстановку только в соответствии с действиями своей дивизии.
Он утверждал:
- Если враг несёт большие потери в боях, чем наша дивизия, значит, выигрываем мы, отступая, и проигрывает он, наступая. И будьте любезны руководствоваться только этими реальностями и доводить это до сознания всех бойцов.
Его дивизия прошла с боями почти от самой границы, не имея связи с высшим командованием, но потери её были сравнительно незначительными. И хотя в своей педантичной требовательности, нетерпимости к любым нарушениям Лядов был крайне непреклонным, количество трибунальских дел в его дивизии оказалось ничтожным, так же как и дел, переданных в партийную комиссию. Почему?
Лядов верил людям. После вынесения приговора трибуналом он сам лично предоставлял проштрафившимся право искупить вину в бою. И если человек проявлял себя в бою, он или снимал или смягчал меру взыскания.
Он сказал офицеру юстиции:
- Вот вы заявили одному струсившему: «Родина без тебя обойдется, а ты - червь. Я решительный противник подобных афоризмов. Чем выше мера наказания, тем больше наша личная ответственность за её применение и, если хотите, вина за то, что мы вынуждены прибегать к крайним мерам, которые выносим от имени Родины, особенно в этой сложной обстановке. Лишать же Родины можно только изменников.
Закон суров, но справедлив, - говорил Лядов. - Когда человек хочет и может кровью искупить свою вину, не дать ему этой возможности несправедливо.
Унижать унизившегося! - морщился Лядов. - Для чего? Чтобы он потерял окончательно всякую надежду стать иным? Строгое соблюдение дисциплинарных законов не для внушения страха перед воинским законом, а прежде всего свидетельство того, что они неотвратимы для всех и каждого. От вины одного могут пострадать многие. Значит, мы применяем закон её только как кару одного, а как средство защиты многих от вины одного. Значит, не пугаем законом, а защищаем законом...
Обычно мало говоря на отвлеченные темы, Лядов позволял себе, как он выражался, «словесную распущенность» только в присутствии Ивана Яковлевича Селезнёва.
Прохаживаясь по землянке, он говорил:
- Я полагаю, когда мы полностью овладели стратегической инициативой и протяженность фронта противника соответственно сократилась, этим самым усилилась плотность его боевых порядков, огневых средств, увеличилась мощь оборонительных инженерных сооружений, сократились коммуникации. Значит, для нашей дивизии противник стал не слабее, а сильнее. Кроме того, он понимает, что каждое проигранное им сражение ныне означает решительное и катастрофическое поражение, вторжение наших войск в Германию. И это сознание может усилить стойкость врага. Значит, мы вступаем в самый высший этап военной борьбы, равного которому по своей двусторонней мощи не было в истории.
Селезнёв сказал рассеянно:
— Ну уж, батенька, после сорок первого меня лично теперь ничем не запугаете, я и ваши страхи не разделяю.
- Теперь для воодушевления я вам персонально... - строго сказал Лядов. - По количеству, как говорится, штыков моя дивизия, как и другие наши дивизии, численно меньше немецких.
- Это что же, довоевались?- осведомился Селезнёв.
- Именно довоевались, - подтвердил Лядов. - Количество живой силы в нашей дивизии действительно сокращено, но в два-три раза усилилась огневая мощь, оснащенность боевой техникой, и такой, какой не было прежде.
- Возможно, - равнодушно согласился Иван Яковлевич, - но что касается хирургического инструмента, извините, у немцев он как был, так и есть значительно лучше нашего, и все эти ваши новые танки, самоходки, пушки, самолёты и прочее, доставляемые вам в изобилии нынче страной, вызывают у меня только жгучую зависть. Неужели нельзя уделить такое же снимание медицине - для совершенствования инструментария? А то с чем начали работать, с тем и работаем. Скоро победа. А инструментарий как был «не тае», так и остался «не тае».
- Простите, Иван Яковлевич, позволю прежде закончить свою мысль, - попросил Лядов. - Сейчас для нас главное - совершенствовать воинское мастерство, овладение в совершенстве новой боевой техникой. Надо научиться бить врага по всем правилам современной военной науки, значение которой возросло сейчас как решающий фактор боя.
- Без науки даже аппендикс не удалить, - сердито сказал Селезнёв. - Уважение к науке студентам-первокурсникам внушается с первой же лекции. И чему вас в военных академиях учили, не понимаю, - пожал он плечами.
- По-моему, сейчас совершается революция в общем военном мышлении, в тактике, в оперативном искусстве, - горячо заговорил Лядов. - Маневренность, стремительность, оптимальное сосредоточение боевых средств на направлении главного удара, разящие глубокие проникновения на узком участке фронта, охват, дробление, окружение, массированное применение всех средств поражения при сложном взаимодействии всех родов войск, когда полководческое решение должно быть строго научно обосновано...
- Я, знаете ли, только военный хирург, - сказал Селезнёв, - а вы, кажется, собираетесь меня просвещать как строевого командира. Увольте!
- Ну а если я вам скажу, что новые условия ведения войны угрожают тем командирам, которые не усвоят этих новых условий, прежде времени устареют, как устаревают орудийные системы, которые затем снимают с вооружения армии?
- В общем и целом я согласен: опыт гражданской войны - одно, а вот этой - совсем другое.
- Именно!- обрадовался Лядов. - Значит, и в ходе Отечественной войны изменяется содержание её опыта, и то, что в первый период было приемлемо, сейчас должно быть критически пересмотрено. И обогащено новым опытом нашего военного искусства.
- Знаете, дорогуша, - уныло сказал Селезнёв, - в начале войны я просто терялся. Приволокут в таких травматических повреждениях, какие по всем учебникам считались безнадёжными для вмешательства медицины. А что делать? Кромсал, резал, чинил, содрогаясь от страха, и пренебрегал указаниями наших общепризнанных авторитетов. И вдруг, представьте, исход благополучный! Но ведь я уже до войны кафедрой руководил. Кое-что умел. Значит, мог. Но не решался. А теперь! Пожалуйста, пришлют мне после вуза - через год доверяю сложнейшую операцию, со своим надзором пока, конечно. И что же? Вполне!
- Ой ли?- сказал Лядов.
- Конечно, есть и среди хирургов - и даже одного со мной выпуска, коллеги, так сказать, - отдельные личности, которые до сих пор придерживаются удобно устоявшихся взглядов. Не решаются, топчутся. Тогда приходится мне самому дерзать, - усмехнулся Селезнёв.
- Значит, и у вас наблюдается несоответствие должности?
- Все люди, все человеки, все разные. У каждого свои способности и границы своих возможностей.
- А тех, кто ограничен в своих способностях, вы что, отправляете в тыл, в стационары?
- Учим! - вяло протянул Селезнёв. - Почти как в клинике. Я оперирую, они смотрят, я оперирую и доказываю, режу и одновременно лекцию читаю. - Вздохнул: - Хирургия сейчас огромный рывок совершила. Как же отставать? Нельзя! - решительно произнёс он. - Недопустимо! Наука нам не простит.
- Вот и нам тоже наука не простит, - сказал Лядов, и впервые его губы чуть растянулись в улыбке. И тут же, строго сжимая их, осведомился: - Кстати, Иван Яковлевич, давно вас хотел спросить. Почему вы, невзирая, как говорится, на мой чин, звание, изволили мне «тыкать» и так нецензурно обругали, что даже санитары смеялись?
- Ну насчёт санитаров это вы преувеличиваете, - поёжился Селезнёв. - А вообще, на хирургическом столе для меня нет ни маршалов, ни генералов, ни прочих званий. У кого ранение значительное, тому и предпочтение. По ранению вы были для меня персона, а по поведению - мальчишка, - визгливо произнёс Иван Яковлевич. - У него, видите ли, сложнейшее полостное ранение, обильное кровотечение, а он требует, чтобы ему полевой телефонный аппарат подали - не докомандовал! Ну я и обложил вас как следует. А вообще, - улыбнулся Иван Яковлевич, - вы мне тогда понравились. На то, что вы Герой Советского Союза, мне, извините, начихать. Главное - героем себя на столе держали. Но мне это даже ни к чему - мышцы напряжены, неудобно резать. Да и вам была противопоказана столь ненужная чрезмерно нервная возбудимость - анестезия не брала. А как я вас обложил, как поставил на место, вы и утихомирились!
- Кто умеет командовать, тот умеет и подчиняться, - сказал Лядов.
- Э, бросьте! Сообразили моментально! Я над вами - старший! Но поработал я над вами до полного своего изнеможения, аж пот в сапогах хлюпал. - Иван Яковлевич произнёс с достоинством: - Я полагаю, что по физической нагрузке нет равной профессии хирурга, - ни водолазы, ни пожарники, ни сапёры такую нагрузку не выдержат. - Помассировал свои длинные, мускулистые, сильные пальцы, заявил с гордостью: - Мы люди мастеровые. - Насупился. - А вообще, войну по-настоящему знаем мы, хирурги, а не вы, генералы.
- Позвольте! - обиделся Лядов.
- Что там «позвольте»! - грубо оборвал Иван Яковлевич. - Что такое война? Вот она, у меня всегда на столе, в крови, в ранах, в страданиях, в муках. И мы бой ведём со смертью - за жизнь. Не меньше вас. И суждение об истинных качествах вашего так называемого личного состава у нас более точное, чем у вас, полководцев.
- Каким образом?- строго сощурился Лядов.
- На столе под ножом поведение оперируемого - высшее доказательство всех его духовных, нравственных и прочих человеческих качеств, - заявил Иван Яковлевич. - По существу, нам, хирургам, следовало бы предоставить право награждать оперируемых за героизм. Это в такой же мере было бы правомерно, как вам дано награждать за отвагу в бою... Знаете, бывает так, - задушевно говорил он, - принесут, положат, а в нём килограмма полтора осколков. С чего начинать? Весь искромсан! А он ещё при этом советы дает: «Не церемоньтесь, вытерплю! Давайте все враз, пока ещё дух во мне есть». Подбадривает. Видали, какой народ! Я уж вам рассказывал: потом ещё дважды, трижды снова оперировать требует. Восстанови ему полную работоспособность. Ну и виртуозничаешь, сочиняешь что-нибудь этакое, действующее из остатков конечности. Есть ещё особый тип -«симулянты». По всем данным, в его слабом состоянии повторная операция противопоказана, а он - фертом по палате бродит, доказывает этим, будто на ногах свободно держится. А он не на ногах держится, а на одном волевом нерве. И ещё скандалит!- Угрюмо сказал: - У вас есть оправдание потерям, если бой успешный. А у нас, хирургов, нет. Для нас потеря есть потеря, в каком бы состоянии раненый ни прибыл, как бы самоутешительно ни утверждали: «В данном случае медицина бессильна!» Ведь под твоими руками умирает человек, а ты спасти не можешь. Единоборствуешь со смертью, а она над тобой, сволочь, верх берёт. А тебе сразу тут же нового кладут. Вот оно, наше поле боя, - стол. И ты за ним - главнокомандующий. Сохранил жизнь - выиграл бой за человека, не сохранил - потерпел поражение. Не кто-нибудь - ты лично... Вообще-то, мы, медики, вам не одну дивизию в строй вернули, а вот просил для быстрейшей эвакуации с поля боя бронетранспортер - отказали.
- Вы же получили трофейный!
- Так не от вас, бывшие раненые сговорились, добыли, преподнесли. Особенно любезным оказался капитан Лебедев...
Юрий Владимирович дальше слушал Селезнёва невнимательно, его взволновали слова, совпавшие с его собственными мыслями о том, что сейчас подвигом всего народа армия получает больше боевой техники, чем её способна ныне изготовлять Германия со всеми ею порабощёнными странами, и техника эта превосходит технику противника по своим новым боевым качествам. Значит, народ, страна уже одержали свою победу героическим трудом. Качественно преобразилась и армия. Она полностью владеет стратегической инициативой, неотвратимо наступает, приближая конец войны.
Но именно сейчас важно не только брать уроки из прошлого, опираться на нынешний достигнутый уровень военного искусства, но и учиться у будущего ради того, чтобы никакие вновь возникшие вражеские силы не смогли стать снова угрозой для страны.
Как бы ни было велико стремление к скорейшей победе, армия должна прийти к ней не ослабленной в решающих сражениях, а в нарастающей силе своего могущества. А для того чтобы оптимально сберечь живые силы, главное - использовать наиболее искусно, полно, совершенно мощь боевой техники. Сейчас возможна полная гармония оперативного искусства с тактическим обеспечением его осуществления.