Пугачёв имел репутацию храбреца. Если он видел с командного пункта, что рота победно овладевает траншеями противника, он оставлял командный пункт, перебежками устремлялся вместе со связистом к траншеям противника и самолично по полевому телефону докладывал наверх о том, что он в данный момент находится уже в траншеях противника. Правда, при этом наступающие подразделения утрачивали временно управление боем со стороны своего комбата, и это иногда имело и дурные последствия, но зато Пугачёва, при всех обстоятельствах, никто бы не посмел упрекнуть в отсутствии отваги. Именно это качество Пугачёва - храбрость - пленяло Петухова, и он стремился подражать комбату во всём остальном.

Петухов не знал, что Пугачёв был разжалован на батальон с поста начальника вещевого снабжения дивизии за то, что, оказавшись случайно на батарее, приказал командиру, значительно ниже его по званию, немедля открыть огонь по фашистским автоматчикам в то время, когда батарея была поставлена в засаду и должна была открыть огонь только против механизированных частей противника, уже двинувшихся в атаку с исходных позиций.

Поскольку Пугачёв спешил личной храбростью искупить свою вину только перед начальством, он не был озабочен авторитетом своих подчинённых командиров. Принижая их, он как бы возвышал себя над ними.

Сначала распекал командиров едко и высокомерно и только потом оглашал приказ высшего начальника, но так, будто этот приказ исходил не из штаба, а от него лично и вызван только тем, чтобы указать подчинённым на несоответствие их должности и званию.

Получив от комбата вздрючку, огорчённый этим, Петухов одновременно испытывал к своему командиру уважение из-за той зоркости, с которой Пугачёв подметил в его подразделении все то, что ещё полностью не отвечало осуществлению поставленной в приказе задачи.

Петухов шёл в роту озабоченный тем, чтобы выполнить указания комбата, и в таком состоянии, при котором подготовку к решению боевой задачи он рассматривал только как устранение указанных недочетов, уже не помышляя о том, чтобы внести что-либо от себя в осуществление задачи.

Чтобы одерживать победу с наименьшими потерями, нужна личная инициатива командира, воодушевлённость, продуманная им самим организация боя во всех возможных вариантах и вера в свою способность предвидения.

Но, испытав на себе тактику Пугачёва, Петухов стал и сам её применять, взваливая унылую тяжесть упреков Пугачёва с себя на своих подчинённых, но зато в лице их он выигрывал в своем командирском авторитете, каждый раз теряя его у Пугачёва.

Вообще-то Пугачёв был на редкость привлекательным человеком: высокорослый, плечистый, крупноголовый, с буйными русыми волосами, падающими прядями на выпуклый лоб, с открытым приятным лицом. Он подкупал простодушной манерой обращения и даже беззастенчивой откровенностью, с которой говорил:

- А что? Я ордена люблю!

Хохотал заразительно весело, пояснял, доверительно подмигивая:

- Я мужичок тщеславный, не скрываю.

Но вместе с тем ему была присуща и яростная лихость. Выхватив у бойца противотанковое ружье, Пугачёв вскочил на виллис и помчался по открытой местности, заметив, что немецкий тягач пытается уволочь подорванный в минувших боях танк в своё расположение. Подбил тягач и, вернувшись, произнёс раздраженно:

- Сперли бы трофей, а потом доказывай, за что наградной лист подписал. Эх вы, растяпы!

Кстати, он не только сам любил получать награды, но, пожалуй, испытывал не меньшее сладостное удовольствие, представляя к награде других.

Он не терпел, когда другие старшие командиры делали замечание за какие-либо упущения не только офицерам его подразделения, но даже солдатам. С тупым упорством он не соглашался с правомерностью таких замечаний, если даже они были обоснованными. И пресечь его препирания не могли даже серьезные взыскания.

Как-то командир дивизии, наложив на него взыскание, сказал со вздохом:

- Я понимаю, голубчик, вам кажется неприемлемым со стороны чисто военной этики, что в вашем присутствии делаются замечания вашему подчинённому, вместо того чтобы поручить вам самому сделать такое замечание. Но ваша несдержанность при этом переходит все границы.

Пугачёв- небрежно козырнул, словно смахнув с лица докучливую муху, и произнёс вызывающе:

- Благодарю за внимание!

И, высоко вздымая ноги, как бы пародируя парадный шаг, вышел.

Комдив вернул Пугачёва. Молча показав подписанный наградной лист, порывисто разорвал его.

Пугачёв вытянулся и произнёс чётко:

- Осмелюсь доложить, товарищ генерал, я ещё легко отделался. - И, подмигнув, сообщил заговорщически: - Могли бы за подобное и звёздочки с погон сковырнуть в назидание.

И весело уставился на генерала светлыми, как у барана, но всё-таки красивыми, с живым блеском глазами.

С солдатами Пугачёв держался с этакой милостивой снисходительностью, и если о чём спрашивал, то с таким выражением, будто наперед знал, что ему ответят, и сам же подсказывал нечто бравое, ничего не значащее, и тут же хвалил бойца за бравый настрой.

Он раздражался, когда солдаты обращались к нему с просьбами, и при этом лицо его принимало высокомерное, брюзгливое, недоверчивое выражение.

Но не было жёстче и беспощаднее командира, если пищевой рацион солдат был неудовлетворителен, махорку приносили сырой, смена выстиранного нижнего белья или портянок запаздывала. Словом, при малейшем нарушении солдатского довольствия он приходил в такое неистовство, что, случалось, у него кровь шла носом, так он кричал в трубку полевого телефона, требуя предать виновного трибуналу.

Но был отходчив, если виноватый каялся, и чем унизительнее каялся, тем скорее Пугачёв прощал его.

До войны Пугачёв занимал пост заместителя начальника снабжения одной из крупных геологоразведочных экспедиций на Крайнем Севере. Но в конторе бывал редко, кочуя с геологоразведочными партиями, где он с удовольствием брался за любую работу, лишь бы не сидеть в конторе. Его любили за общительность, беспечность, отвагу и всегдашнюю готовность к риску, поэтому прощали как существенные недостатки по линии его прямой должности, так и некоторые изъяны в характере, вздорную вспыльчивость и попытки командовать другими без всякого на то основания.

В первый год войны, будучи командиром расчёта 45-миллиметрового орудия, он принял бой на железнодорожном переезде с танками противника. Танки без риска порвать гусеницы на железнодорожных рельсах не могли обойти батарею с флангов и вынуждены были атаковать её в лоб на самом переезде.

После трёх суток боя Пугачёв с оставшимся полуживым подносчиком продолжал вести огонь, чёрный от копоти, угоревший от порохового газа, оглохший, бешеный в своей ненависти, в рваном окровавленном обмундировании, он пришёл в такое исступленное состояние, что, когда подошли свои танки и открыли по машинам противника огонь и командир части, выйдя из танка, бросился к Пугачёву, чтобы обнять, Пугачёв крикнул на него злобно и сипло: «Чего надо? Подавай!» - и кивнул на разбитый зарядный ящик, у которого сидел на корточках обессиленный подносчик с вытекшими от ударной волны глазами и держал на согнутой руке снаряд, как грудного младенца.

После госпиталя и высокого ордена Пугачёва в соответствии с его прежней мирной должностью назначили начальником вещснабжения, что он расценил как личное оскорбление и был вполне удовлетворён, когда после эпизода на батарее, уже иного характера, его снизили на батальон.

К Петухову Пугачёв относился снисходительно.

- Ты уже ротой командуешь, но воюешь как бухгалтер.

- Почему как бухгалтер? - спрашивал Петухов.

- А потому! - резко говорил Пугачёв. - Я тебе приказываю: доложить, как выполнили задачу! А ты вякаешь: Семенов ранен, у станкового кожух пробит и ещё какие-то повреждения, у санинструктора кончились ампулы с противостолбнячной жидкостью. Разве так докладывают?

- Я же вам сказал: на указанный рубеж вышли.

- Значит, первое - задачу выполнил! Второе - потери противника? Трофеи? А ты о чем лепетал?

- Не лепетал, а требовал Семёнова в санбат отправить, новый кожух на пулемёт получить или хотя бы оружейного мастера, и ребята легко раненные могут микроб столбнячный себе занести - вот что мне тогда главное было.

- Не бухгалтер, а даже счетовод! - презрительно сказал Пугачёв. - Да ты на меня глазами не скалься. Воевал хорошо, знаю. Но пойми простое и ясное как день. Ты мне докладываешь - уничтожено столько-то противника, трофейное оружие такое-то, боеприпасы. Я докладываю в полк, полк - в дивизию. А дальше что? Дальше команды: «Наградить! Отметить! Объявить!» Честь не только тебе - всему батальону, полку и так далее. Ну, понял?!

- Понял, - равнодушно согласился Петухов и спросил: - Значит, Семенова представите?

- Ты, случайно, не из пионервожатых? - осведомился Пугачёв.

- Нет, а что?

- Уж очень шибко идейный. А ведь люди, которые сейчас воюют, они те же самые, что до войны жили, и на войне со всякой всячиной, как и до войны.

- Неправда, - сказал Петухов. - На войне человек становится лучше, чем он был.

- Или хуже, - сощурился Пугачёв.

- Значит, раньше такой только скрывал в себе плохое, а на войне плохое не скроешь. Человек тут перед всеми наружу.

- Скажи пожалуйста, как глубоко копает. - Пугачёв задумался. - Хотя, может, и так. А про меня что скажешь?

- Вам хорошее про себя надо знать или плохое?

- Если ты такой принципиальный, валяй про плохое.

- А можно?

- Приказываю!

- Знаете, товарищ комбат, вами бойцы восхищаются, но почему-то не очень любят.

- А я не девица, не барышня. - Мощная шея Пугачёва побагровела, он нетерпеливо произнёс: - Подлаживаться, искать себе симпатии поблажками не собираюсь.

- Вы очень храбрый, и бойцы знают, вы храбрый, но когда вы только это перед ними подчеркиваете, получается вроде того, что вы считаете их недостаточно храбрыми, а это неправда, и поэтому обидно.

- Постой, постой, как ты сказал?

Выслушав снова Петухова, Пугачёв произнёс протяжно:

- Интересно получается. За то, что командир смелый, они обижаются, будто это им в упрек за несмелость. Так, что ли?

- Смелость - хорошо. Смелость бывает и в том, чтобы не побояться людям показать, что ты боишься, как и всякий человек, зря, без пользы погибнуть, что жизнью дорожить надо своей и, значит, бойцовской. Тогда люди такому командиру больше, чем себе, верят и не боятся погибнуть, выполняя его приказ, - горячо говорил Петухов.

- Ну и ну! Стихов не пишешь? Да ты не сопи так, будто противника обнаружил в поле своего зрения.

Пугачёв тряхнул блестящими волнистыми русыми волосами.

- Может, и правда я таким скоростным способом хотел себе геройский авторитет сразу схлопотать. Ну и кроме того, люблю среди всех хоть чем-нибудь да выделяться. Бой смелых любит. А я бой люблю. - Произнёс задумчиво: - Конечно, мне бы лучше в авиацию истребителем - вот тут бы я себя показал.

- Могу быть свободным? - спросил Петухов.

Пугачёв положил на плечо Петухова тяжёлую сильную руку и, приблизив своё красивое горячее лицо с блестящими, как у птицы, глазами, сказал задушевно:

- А знаешь, что меня жжёт? Семья моя в погребе погибла во время бомбежки Смоленска. Всех землей завалило насмерть. - Вздохнул: - Так что я не всегда, как ты считаешь, только себя выказываю, а вроде для отдыха души хочу собственноручно, хоть иногда, фашиста коснуться... - Помолчал, добавил, хитро подмигнув: - Ну и хочу, верно, не батальоном командовать, а полком или, может, даже дивизией. На такую командную должность выдвинуться, чтобы полновесней по ним бить за всё. Отсюда, если ты заметил, и мои выходки. - Передразнил сам себя: - Комбат Пугачёв докладывает! Нахожусь в траншее противника, продолжаю развивать успех. - Пробасил, усмехаясь: - Храбрый командир! А всё на батальоне? Почему не в полку? Вызвать начштаба, отдать приказ!

- Знаете, - сказал Петухов, - вы всё-таки притворяетесь. Вы всё-таки лучше, чем сейчас себя таким показываете.

- А может, и хуже! - И Пугачёв, похлопав Петухова по спине, не то одобрительно, не то снисходительно приказал: - Вы свободны!