«Контролируйте выпуск денег и суды; все же прочее оставьте толпе». Так советует вам Падишах-Император. И он же учит: «Если хотите иметь прибыли — вы должны править». Да, в его словах есть правда. Но, спрашиваю я себя, кто есть толпа — и кем правят?

Джессике пришла нежданная мысль: Пауль, может быть, именно сейчас проходит испытание. Они хотели скрыть это от меня — но это же ясно…

И Чани вот уехала по какому-то загадочному делу…

Джессика сидела в покоях для отдыха: выдалась тихая минутка между ночными уроками. Комната была уютная, хотя и не такая большая, как та, которую ей предоставили в сиетче Табр незадолго до того, как они бежали, спасаясь от погрома. Но и тут на полу лежали толстые ковры, мягкие подушки, под рукой — низкий кофейный столик, многоцветные драпировки на стенах и плавающие лампы под потолком, льющие мягкий желтоватый свет. Разумеется, комната насквозь пропиталась едким, кисловатым запахом фрименского сиетча. Только теперь этот запах ассоциировался у нее с безопасностью.

И все-таки она знала, что эти стены никогда не станут родными для нее, что она никогда не сумеет преодолеть чувство отчужденности. Напрасно пытались ковры и драпировки скрыть суровость этих каменных стен…

Из коридора доносились слабые, приглушенные стенами и расстоянием звуки барабанов, металлическое бряцание, хлопки в ладоши. Это, знала Джессика, праздновали рождение ребенка. Скорее всего родила Субийя — по времени срок ее. И, конечно, скоро этого синеглазого ангелочка принесут к Преподобной Матери — к ней — для благословения. Кроме того, она знала, что ее дочь, Алия, конечно, будет на празднике и ей подробно все расскажет.

А для ночной поминальной молитвы время еще не пришло. Да никто бы и не начал праздник рождения ребенка обрядом оплакивания тех, кто был захвачен в рабство на Поритрине, на Бела Тейгейзе, на Россаке, на Хармонтепе.

Джессика вздохнула. Конечно, она понимала, что на самом деле старается сейчас отвлечься от мыслей о сыне и об угрожающих ему смертельных опасностях — ямах-ловушках с отравленными шипами, харконненских рейдах (впрочем, в последнее время харконненские войска все реже отваживались на набеги — фримены поубавили им прыти с помощью данного Паулем оружия, навсегда оставив в Пустыне довольно много и топтеров, и самих харконненских вояк). А еще были и естественные опасности Пустыни — Податели, жажда, пыльные провалы…

Она хотела было велеть подать кофе, но остановилась, задумавшись над давно занимавшим ее парадоксом: насколько фримены в своих сиетчах жили лучше, чем пеоны грабенов; а с другой стороны, во время хаджров в Пустыне фрименам приходится выносить куда больше, чем любому из рабов Харконненов…

Занавеси подле нее раздвинулись, в образовавшуюся щель просунулась темная рука, поставила на столик чашку и исчезла. От чашки поднимался аромат кофе, щедро сдобренного Пряностью.

С праздничного стола, подумала Джессика.

Она взяла чашку и принялась прихлебывать из нее, улыбаясь. В каком другом обществе во всей известной Вселенной, спросила она себя, мог бы некто, занимающий столь же заметное положение, без опаски пить неизвестно кем приготовленный и неизвестно кем поданный напиток? Теперь-то я, конечно, могла бы изменить внутри себя любой яд. Но подавший мне кофе об этом не знает!

Она допила кофе. Горячий, вкусный напиток придал ей сил и бодрости.

И еще, подумала она. Ну в каком еще обществе так непринужденно и естественно оберегали бы ее покой и уединение — даритель лишь подал подарок, а сам и не показался! И сам подарок был послан ей с любовью и уважением — и лишь с крошечной толикой страха.

Да, и еще одна сторона случившегося. Стоило ей подумать о кофе, и он тут как туг. Но телепатия здесь ни при чем. Это все — «тау», единство общины сиетча, компенсация за то, что Пряность — пусть слабый, но все-таки яд. Большинству было недоступно просветление, сошедшее на нее благодаря Пряности; их этому не учили и к этому не готовили. Их разум отвергал то, что не мог понять. Но все же зачастую община вела себя как единый организм и ощущала себя таковым.

Мысль о «совпадениях» им даже в голову не приходила.

Прошел ли Пауль испытание в песках? — снова спросила себя Джессика. Удалось ли ему? Он должен суметь, но даже с лучшим может произойти несчастный случай. На то он и случай…

Как же трудно — ждать!

Главное — это скука. Ждешь, ждешь… и постепенно тебя одолевает скука ожидания!

А ожидание занимало в их жизни немало места.

Мы здесь уже больше двух лет, думала она, и придется ждать по крайней мере еще вдвое дольше, прежде чем мы сможем попытаться отбить Арракис у харконненского управителя. У Мудир-Нахъя. У Зверя Раббана.

— Преподобная?..

Голос за занавесью принадлежал Харе, — второй женщине дома Пауля.

— Да, Хара, войди.

Занавеси раздвинулись, Хара скользнула внутрь. На ней были сандалии для ношения в сиетче и красно-желтый халат с короткими, открывавшими руки почти до плеч рукавами. Черные волосы разделены посередине пробором, гладко зачесаны назад и смазаны маслом — точно надкрылья какого-то жука. Хищное, словно вытянутое вперед лицо напряженно нахмурено.

За ней вошла Алия — девочка чуть старше двух лет.

Увидев дочь, Джессика, как часто бывало, поразилась сходству Алии с Паулем в том же возрасте: тот же серьезный, вопросительный взгляд, те же темные волосы, тот же упрямый рот. Но были и отличия — из-за них большинству взрослых становилось не по себе в присутствии Алии. Девчушка-малышка, не так давно начавшая даже ходить, вела себя со взрослым спокойствием и уверенностью. Взрослых шокировало, когда она смеялась над тонкой игрой слов, двусмысленными каламбурами, которыми перебрасывались мужчины и женщины. А иногда Алия своим шепелявым голоском, не всегда внятным из-за неокрепшего еще мягкого неба, вставляла такие лукавые замечания, которые подразумевали жизненный опыт отнюдь не двухлетнего младенца…

Хара, не без раздражения вздохнув, тяжело опустилась на подушки, исподлобья взглянула на девочку.

— Алия, подойди, — поманила Джессика дочь.

Та подошла к матери, тоже села на подушку, ухватила ее руку. Телесный контакт, как всегда, восстановил и контакт сознаний, существовавший между ними еще до рождения Алии. То были не общие мысли у обеих, не ТП — хотя и такое случалось, если Алия прикасалась к матери в момент, когда Джессика преобразовывала меланжевый яд для церемоний. Но это — это было нечто большее, непосредственное восприятие другой живой искры, острое чувство единства на уровне нервной системы, делавшее их и эмоционально единым целым.

Джессика в формальной манере, подобающей в обращении с домашними ее сына, обратилась к Харе:

— Субах-уль-кахар, Хара, — как чувствуешь ты себя этой ночью?

В том же традиционно формальном ключе та ответила:

— Субах-ун-нар — у меня все в порядке в эту ночь.

Она произнесла приветственную формулу почти без выражения и снова вздохнула.

Джессика почувствовала, что Алия смеется про себя.

— Гханима моего брата мною недовольна, — объяснили она, слегка шепелявя.

Джессика, разумеется, не могла не отметить, что Алия назвала Хару «гханима». Так у фрименов назывался добытый в бою трофей, причем обычно такой предмет, который более не использовался по первоначальному, прямому назначению, — так, безделушка на память о победе, к примеру, наконечник копья, подвешенный к занавеске в качестве грузика.

Хара метнула на девочку сердитый взгляд:

— Не нужно меня оскорблять, дитя. Я свое место помню.

— И что ты на этот раз натворила, Алия? — спросила Джессика.

За нее ответила Хара:

— Сегодня она не только отказалась играть с другими детьми, но и влезла, куда…

— Я спряталась за занавеской и смотрела рождение ребенка Субийи, — объясняла Алия. — Это — мальчик. Он все кричал, кричал… Ну у него и легкие! Ну и когда я увидела, что он покричал достаточно…

— Она подошла и коснулась его! — возмущенно сказала Хара. — И он замолчал, а ведь всякий знает, что фрименский ребенок должен как следует выкричаться, если он в сиетче, — потому что он больше не должен будет кричать или плакать, чтобы не выдать нас во время хаджра.

— А он и выкричался, — сообщила Алия. — Я только хотела прикоснуться к его искорке… ну, к жизни. Только и всего. А когда он ощутил меня, он больше не хотел плакать.

— Разговоров прибавится, — пробурчала Хара.

— Но ребенок Субийи здоров? — спросила Джессика. Она видела, что Хара чем-то сильно встревожена.

— Здоровее не бывает, — ответила Хара. — И все знают, что Алия ему не повредила. И, в общем, не рассердились, что она его трогала. Тут другое… — Хара пожала плечами.

— Все дело в странности моей дочери? — спросила Джессика. — В том, что она говорит не как ребенок ее лет и знает вещи, по возрасту ей не положенные, например, образы из прошлого…

— Ну откуда ей знать, например, как выглядел какой-то там ребенок на Бела Тейгейзе?!

— Так он же похож! — возмущенно сказала Алия. — Мальчик Субийи в точности как сын Митхи, что родился перед самым уходом!

— Алия! — строго сказала Джессика. — Я же тебя предупреждала!

— Но, мама, я же сама видела и…

Джессика покачала головой — на лице Хары было написано сильное беспокойство. Кого же я родила? — спросила себя Джессика. Она уже в миг рождения знала столько же, сколько я… даже больше — все, что открылось с помощью Преподобной Матери в коридорах прошлого…

— Дело не только в том, что она сказала, — мрачно проговорила Хара. — Тут и другое. Ее упражнения, например: сядет и уставится в скалу, и только один какой-нибудь мускул дергается, возле носа или на пальце, или…

— Бене-Гессеритские упражнения, — кивнула Джессика. — Ты же знаешь про них, Хара. Надеюсь, ты не собираешься отказывать моей дочери в наследственности?

— Тебе известно, Преподобная, что для меня такие вещи ничего особенного не значат, — ответила Хара. — Но люди-то шепчутся… Я чувствую опасность. Они говорят, что твоя дочь — демон, что другие дети отказываются с ней играть, что она…

— У нее слишком мало общего с другими детьми, — сказала Джессика… — Какой она демон! Просто она…

— Конечно, она не демон!

Джессика поразилась, с какой горячностью Хара сказала это. Она перевела взгляд на Алию. Девочка как будто совершенно ушла в свои мысли — как будто… ждала чего-то. Джессика вновь обернулась к Харе.

— Я уважаю домашних моего сына, — сказала Джессика (а Алия пошевелилась у нее под рукой). — Ты можешь открыто говорить со мной обо всем, что тебя тревожит.

— Недолго мне быть в его доме! — ответила Хара. — Я ждала до сих пор ради своих сыновей, ради всего, чему они научились, как сыновья Усула. Это немного, но это все, что я могла им дать, — ведь все знают, что я не делю ложе с твоим сыном.

Алия, теплая в полудреме, опять шевельнулась под рукой матери.

— Но тем не менее ты могла бы стать хорошей подругой и помощницей моему сыну… — сказала Джессика. И добавила про себя, потому что не переставала думать об этом: только не женой. А от этой мысли было, конечно, недалеко и до другой, более важной, что как заноза постоянно мучила ее: в сиетче уверенно говорили, что союз ее сына с Чани стал уже настоящим супружеством.

«Я-то люблю Чани…» — подумала Джессика. И тут же напомнила себе, что любви, может быть, придется уступить дорогу политическим соображениям… вопросам короны. Монархи, как известно, редко женятся по любви.

— Думаешь, я не знаю, что ты готовишь для сына? — продолжала Хара.

— Ты о чем? — строго спросила Джессика.

— Ты хочешь объединить все племена под Его рукой.

— Разве это плохо?

— Я вижу опасность для него… и Алия — часть этой опасности.

Алия теснее прижалась к матери. Теперь она открыла глаза и внимательно смотрела на Хару.

— Я же смотрела на вас, — сказала та. — Как вы касаетесь друг друга. И Алия для меня — родная плоть, ведь она сестра тому, кто как брат мне. Я присматривала за ней и берегла ее с тех пор, когда она была совсем крошкой. С той самой раззии, после которой мы укрылись здесь. И я многое видела…

Джессика кивнула. Она чувствовала, как в Алие нарастает тревога.

— Ты понимаешь, о чем я говорю, — продолжала Хара. — Как с первого дня она понимала все, что мы говорим ей. А разве знал свет другого ребенка, который бы в столь раннем детстве так знал и соблюдал водную дисциплину? И разве был когда ребенок, чьими первыми словами к няньке было бы: «Я люблю тебя, Хара»?..

Хара прямо посмотрела на Алию.

— Почему, как ты думаешь, я терплю все ее подковырки и оскорбления? Потому что знаю, что на самом деле она на меня худа не держит!

Алия подняла глаза на мать.

— Да, Преподобная, — я тоже умею думать, — сказала Хара. — Я сама могла бы стать сайядиной. И что я видела — то видела.

— Хара… — Джессика пожала плечами. — Я не знаю, что сказать… — И она поразилась собственным словам, потому что это буквально была чистая правда: она не знала, что сказать.

Алия выпрямилась, развернула плечики. Джессика поняла — время ожидания прошло. Алией владело сложное чувство, смесь решимости и грусти.

— Мы совершили ошибку, — сказала Алия. — Теперь нам нужна Хара.

— Это случилось во время Обряда Семени, — проговорила Хара. — Когда ты, Преподобная, преобразовывала Воду Жизни: когда Алия еще жила, нерожденная, в твоем чреве.

Нам нужна Хара? — удивленно повторила про себя Джессика.

— А кто еще может поговорить с людьми, помочь им хотя бы начать понимать меня? — ответила девочка.

— И что ты хочешь, чтобы она сделала? — спросила Джессика.

— Она уже знает, что ей делать.

— Я расскажу им правду, — сказала Хара, и ее лицо показалось вдруг им старым и грустным. Оливковая кожа собралась в хмурые морщинки на лбу, а в острых чертам проглянуло настоящее колдовство. Хара стала похожа на ведьму. — Я скажу им, что Алия только притворяется маленькой девочкой, а на самом деле и не была ею никогда.

Алия покачала головой. По ее щекам потекли слезы, и Джессика ощутила волну ее печали, как свою собственную печаль.

— Я знаю что я урод… — прошептала Алия. Взрослые слова и интонация из детских уст прозвучали подтверждением горькой истины.

— Никакой ты не урод! — оборвала ее Хара. — Кто посмел сказать тебе такое?!

Джессика вновь поразилась яростной силе голоса Хары и готовности, с какой она бросилась на защиту Алии. И Джессика поняла — Алия рассудила верно: Хара им нужна. Племя поймет ее слова и чувства, ибо было очевидно, что она любит Алию, как свое собственное дитя.

— Так кто это сказал?! — повторила Хара.

— Никто.

Уголком материнской абы Алия вытерла слезы. Разгладила смятый и промокший край ткани.

— Ну так и ты не говори такого! — велела Хара.

— Да, Хара.

— Ну а сейчас, — сказала Хара, — можешь все рассказать мне. Чтобы я рассказала другим. Итак, что с тобой случилось?

Алия сглотнула, подняла взгляд на мать. Джессика кивнула.

— Однажды я проснулась, — проговорила Алия. — Это было как пробуждение ото сна, вот только я не помнила, чтобы засыпала перед этим. Я была в каком-то теплом, темном месте. И я — испугалась.

Слушая шепелявящий голосок дочери, Джессика вспомнила тот день, огромную пещеру…

— Когда я испугалась, — продолжала девочка, — я попыталась выбраться из этого места, но выхода не было. Потом я увидела искорку… то есть не совсем увидела. Эта искорка была прямо там, со мной, мы были вместе; и я ощутила эмоции, исходившие от нее… она меня утешала, успокаивала, обещала, что все будет хорошо. Это была моя мать.

Хара вытерла глаза и ободряюще улыбнулась Алие. Но все-таки глаза фрименки диковато поблескивали — хотя казалось, будто Хара хочет и глазами слушать рассказ Алии.

Что можем мы знать о том, что думает она — с ее уникальным опытом, воспитанием и наследственностью?.. — подумала Джессика.

— Но как только я успокоилась и почувствовала себя в безопасности, — рассказывала Алия, — появилась еще одна искра… тут-то все и случилось. Этой третьей искрой была Преподобная Мать. Она… передавала маме многие жизни… все, что у нее было… и я была с ними и все видела… все-все. И потом все кончилось, и я была уже всеми ими, и еще другими, и самой собой; только мне пришлось очень долго искать себя. Там было слишком много других.

— Это было жестоко, — проговорила Джессика, — никто не должен так пробуждаться к жизни. Но всего поразительнее то, что ты сумела принять все, что с тобою случилось!..

— А что мне оставалось? — пожала плечиками Алия. — Я не знала, как оттолкнуть все это или спрятать свое сознание… или закрыть его, отгородиться… все просто случилось… все это…

— Но мы же не знали… — пробормотала Хара. — Когда мы давали твоей матери Воду, чтобы она изменила ее, мы не знали, что она уже носит под сердцем тебя…

— Не печалься об этом, Хара, — сказала Алия. — Да и мне себя жалеть не стоит. В конце концов, тут и порадоваться можно: я ведь Преподобная Мать. У племени, значит, две Препо…

Она замолчала и, склонив голову, прислушалась.

Хара, сидевшая на пятках рядом с ней, откинулась назад, пораженно уставилась на Алию, затем подняла взгляд на Джессику.

— Неужели ты даже не подозревала? — спросила Джессика.

— Ш-ш-ш, — поднесла палец к губам Алия.

Из-за занавеси, отделявшей комнату от коридора сиетча, доносился далекий ритмичный напев. Он стал громче. Теперь были слышны слова: «Йа! Йа! Йаум! Йа! Йа! Йаум! Му зейн валлах! Йа! Йа! Йаум! Му зейн валлах!»

Хор приблизился, прошествовал мимо входа в йали, голоса наполнили все комнаты. Постепенно звук удалился. Когда он почти затих, Джессика начала обряд, скорбно возвестив:

— То было в рамадан, и апрель стоял на Бела Тейгейзе.

— Семья моя сидела в нашем бедном дворике, — подхватила Хара, — и воздух был умыт влажной пылью фонтанной струи. И простирало ветви дерево, и портиполи висели на них, круглые и яркие, только руку протяни. Стояла корзина, полная мишмиша и баклавы, и рядом — кувшины с либаном — все добрая пища и питье. Мир был над нашими радами и пастбищами, и мир в домах наших, и был мир по всей земле.

— Итак, полна счастья была жизнь, покуда не явились враги, — продолжила Алия.

— Кровь стыла в жилах от криков друзей моих, — сказала Джессика — и почувствовала, как сквозь все жизни, влившиеся в ее память, приходят кровавые воспоминания.

— «Ла, ла, ла», — стенали женщины, — опять вступила Хара.

— И вот ворвались в мой муштамаль налетчики и бросились на нас; кровь капала с их клинков, и то была кровь наших мужчин, — снова была очередь Джессики.

Они замолчали, как замолчали люди по всему сиетчу, во всех его помещениях, вспоминая и не давая угаснуть давнему горю.

Наконец Хара произнесла слова, завершавшие ритуал, и эти слова прозвучали так жестко, как Джессике не приходилось еще их слышать:

— Никогда не простим и никогда не забудем.

В задумчивой тишине, наставшей после этих слов, они услышали неясные голоса людей, шелест множества одежд. Джессика почувствовала, что за занавесью кто-то стоит.

— Преподобная?

Женский голос. Джессика узнала его — Тартар, одна из жен Стилгара.

— В чем дело, Тартар? — спросила Джессика.

— Дурные вести, Преподобная…

У Джессики сжалось сердце от страха за сына.

— Пауль, — выдохнула она.

Тартар развела занавеси и вошла. Прежде чем занавеси упали, Джессика успела заметить, что в передней толпится народ. Она посмотрела на Тартар: невысокая смуглая женщина в черном с красными узорами платье; ноздри раздуваются, открывая натертые носовыми фильтрами мозоли; сплошь синие глаза в упор смотрят на нее.

— Так что случилось? — требовательно спросила Джессика.

— Весть из песков, — ответила Тартар, — Усул сегодня встречается с Подателем — сегодня испытание… да, сегодня. Молодежь уверена, что он не может не справиться, и говорит, что еще до заката он станет наездником Пустыни. И парни собираются на раззию. Они поедут на север и встретят там Усула. Затем они собираются заставить Усула бросить вызов Стилгару и взять власть над всеми племенами.

Копить воду, засаживать дюны зеленью, медленно, но верно заменять свой мир — всего этого им уже недостаточно, подумала Джессика. Маленькие набеги, маленькие — но наверняка, этого им больше недостаточно. Теперь, когда Пауль и я обучили их стольким вещам… Они почувствовали свою силу — и рвутся в бой.

Тартар переступила с ноги на ногу, кашлянула.

Нам известно, как важно осторожное ожидание, думала Джессика, но мы знаем и опасность, скрытую в слишком долгом ожидании: можно потерять чувство цели…

— Парни говорят — если Усул не вызовет Стилгара, он трус, — добавила Тартар и опустила глаза.

— Вот, значит, как… — пробормотала Джессика и подумала: Хорошо, что я видела, как это назревает. И Стилгар тоже.

Тартар опять прочистила горло.

— Даже мой брат, Шоаб, говорит то же самое, — сказала она. — Они не оставят Усулу выбора.

Значит, пришел этот час. И Паулю придется самому разбираться с этим: Преподобная Мать не смеет вмешиваться в вопросы преемственности власти.

Алия высвободила руку из пальцев матери и сказала:

— Пойду с Тартар, послушаю парней. Может, можно сделать что-нибудь.

Джессика посмотрела на Тартар, но ответила дочери:

— Ну, иди. Расскажешь все мне, как только сможешь.

— Мы не хотим, чтобы так случилось, Преподобная, — сказала Тартар.

— Мы не хотим, — согласилась Джессика. — Племени нужны все его силы. — Она взглянула на Хару: — А ты с ними пойдешь?

Хара ответила на непроизнесенную вслух часть вопроса:

— Тартар не допустит, чтобы с Алией что-то случилось. Она же знает, что скоро мы с нею обе будем женами одного человека… Мы уже поговорили, Тартар и я. — Хара бросила взгляд на Тартар, опять посмотрела на Джессику. — Мы друг друга поняли.

Тартар протянула Алие руку:

— Поторопимся. Парни уже выходят.

Они вышли. Невысокая женщина вела ребенка за руку — но казалось, что это ребенок ведет ее.

— Если Пауль Муад'Диб убьет Стилгара — это не пойдет племени на пользу, — сказала Хара. — Конечно, раньше власть передавалась именно так; но теперь времена изменились.

— Они и для тебя изменились, — заметила Джессика.

— Не думаешь же ты, что я сомневаюсь в исходе такого поединка, случись он? — спросила Хара. — Разумеется, Усул победил бы.

— И я о том же, — кивнула Джессика.

— А ты думаешь, мои личные чувства вмешиваются в мои суждения. — Хара покачала головой, и водяные кольца у нее на шее звякнули. — Как ты ошибаешься! Может быть, ты думаешь, что я ревную к Чани из-за того, что не я — избранница Усула?

— Ты выбираешь сама — как можешь, — ответила Джессика.

— Я жалею Чани. — сказала Хара.

Джессика напряглась:

— Что ты имеешь в виду?

— Я же знаю, что ты думаешь о Чани. А думаешь ты, что она не может быть женой твоему сыну.

Джессика откинулась назад, на подушки, расслабилась. Пожала плечами:

— Может быть.

— Возможно, ты и права, — продолжала Хара, — и если ты права, то удивительного найдешь ты союзника: саму Чани. Она хочет лишь того, что лучше всего для Него.

Джессика сглотнула — у нее неожиданно перехватило горло.

— Чани очень дорога мне, — проговорила она. — Она не могла бы…

— Грязные какие ковры тут у тебя, — перебила Хара и опустила глаза к полу, избегая взгляда Джессики. — Оно и понятно: вон сколько народу топчется тут все время. Почаще бы надо их чистить…