Самым надежным методом является обогащение изотопа урана-235. Только это позволит уменьшить размеры «уранового котла» до одного кубического метра и создать взрывчатые вещества, чья мощь в тысячи раз превзойдет мощь известных нам взрывчатых веществ. Для производства энергии можно использовать и обычный уран, не прибегая к разделению его изотопов. Для этого нужно добавить к урану вещество, способное замедлять излучаемые нейтроны, не поглощая их. Этим требованиям отвечают лишь «тяжелая вода» и очищенный уголь. Однако при малейшем их загрязнении выработка энергии прекратится.

Патриарх теоретической физики элементарных частиц с ожесточением мерил пространство своего кабинета, изредка останавливаясь перед полками и стеллажами, заполненными книгами и терракотовым антиквариатом. После нескольких стремительных бросков вдоль стен ученый замер над журнальным столиком и, взяв в руки только что прочитанную книгу, стал в задумчивости перелистывать страницы пьесы «Копенгаген» Майкла Фрейна.

Положив обратно томик в яркой суперобложке, Марри Гелл-Манн рассеянно подбросил в руке статуэтку и машинально прочитал на ее основании: «Крестному отцу кварков». Мимолетная улыбка тронула губы нобелевского лауреата – поистине это был подарок с тонким подтекстом, да еще и от самого Джона Арчибальда Уилера. Когда-то в Беркли этот удивительный теоретик из плеяды отцов-основателей квантовой физики и космологии организовал неформальную встречу, призванную помочь будущим историкам науки разгадать загадки героического периода Великой квантовой революции. Для этого всем прямым и косвенным участникам тех далеких событий была разослана просьба ответить на ряд вопросов о становлении новой науки двадцатого века, приведшей к лазерам, полупроводникам и… Хиросиме с Нагасаки. Тогда-то страстный коллекционер Гелл-Манн и получил посылку от Уилера со старинным мексиканским божком и кратким письмом с единственной просьбой – переговорить со своими давними знакомыми Паскуалем Йорданом и Фридрихом Хундом о немецком атомном проекте… Думал ли тогда открыватель кваркового микромира, сколько тайн откроется перед ним! Первое, с чем пришлось столкнуться Гелл-Манну, – это совершенно непримиримая позиция Йордана, яростно утверждавшего, что в Третьем рейхе атомный проект закончился полным успехом и созданием нескольких бомб, вполне готовых к применению, однако из-за предательства некоторых ученых сведения о проекте сначала попали к англичанам с американцами, а затем были вместе с готовыми ядерными устройствами использованы как разменная монета в торговле высших чинов СС за их жизнь и послевоенное благополучие.

Новый виток споров возник как дальний отголосок двух литературных событий. В 1993 году журналист Томас Пауэрс написал книгу «Гейзенбергова война», в которой утверждал, что Вернер Гейзенберг был тем, кто «взорвал нацистский проект (создания атомной бомбы) изнутри». Основываясь на этой книге, известный британский драматург Майкл Фрейн написал пьесу «Копенгаген», вскоре получившую одну из престижных литературных премий.

В центре пьесы Фрейна находилось известное в истории физики событие – встреча между Гейзенбергом и Бором, состоявшаяся в 1941 году в оккупированном немцами Копенгагене. В 20-е годы прошлого века Гейзенберг был учеником Бора, тогдашнего наставника и лидера всей атомной физики. В послевоенные годы Гейзенберг утверждал, что отправился к Бору, чтобы поделиться с ним своей тревогой в связи с возможным созданием и военным использованием атомной бомбы нацистами и рассказать о своем намерении сорвать эти планы. Однако истинное содержание их беседы все это время оставалось неясным для историков.

Сам Бор не хотел говорить о ней, однако известно, что после этой встречи он почему-то порвал практически все контакты с Гейзенбергом и в 1943 году, бежав из Дании, перебрался в Великобританию, а затем в США, в Лос-Аламос, где осуществлялся тогда американский проект атомной бомбы.

Вот уже свыше семи десятилетий историки атомной физики спорят, о чем же состоялся разговор между светилами науки, странным образом повлиявший на их ранее дружеские отношения. Много позже после публикации своих воспоминаний Гейзенберг предложил свою версию событий. Из его интерпретации следовало, что тогда он попытался дать понять своему другу и учителю, что германские физики-ядерщики во главе с ним самим, уже понимая реальную возможность создания атомного оружия и его опасность для человечества, будут саботировать усилия в этом направлении… Однако Бор не разобрался в его намерениях, не поняв или даже не захотев понимать немецкого коллегу.

Почему же Гейзенберг обратился именно к Бору? Разумеется, достижения датского теоретика в ядерной физике были неоспоримы, так, в 1936 году Бор выступил со статьей «Захват нейтрона и строение ядра», в которой предложил капельную модель ядра и механизм захвата нейтрона ядром. Ядерной физике была посвящена также его работа 1937 года «О превращении атомных ядер, вызванных столкновением с материальными частицами». Тем не менее ни Бор, ни кто-то другой не могли предвидеть деления ядра, подсказываемого капельной моделью. Интерпретация опытов Ферми 1934 года затянулась, и лишь после экспериментов Гана и Штрассмана в конце 1938 и начале 1939 года было открыто деление урана. Бор немедленно реагировал на это открытие и посвятил ему ряд работ, в том числе и совместную работу с Уилером «Механизм деления ядер».

Вот такие события предшествовали «атомной миссии Гейзенберга», и тут возникает еще один вопрос: чья же все-таки это была инициатива – лично Гейзенберга, Гейзенберга и Вейцзеккера или целой группы германских ученых, которые догадывались, что Бор при желании мог бы создать надежный канал обмена информацией между ними и физиками-атомщиками из США и Великобритании?.. Подводя итоги поездки Гейзенберга, большинство историков науки и физиков-профессионалов сходятся на том, что миссия немецкого ученого оказалась в целом неудачной. Трудно из временной дали точно оценить, что же привело к непониманию и даже отчасти рассорило двух великих физиков. Возможно, это была конфиденциальная информация о том, что Гейзенберг громогласно ратовал за создание «великой Германии» и даже в чем-то оправдывал немецкое вторжение в Польшу, Данию, Норвегию и страны Бенилюкса.

Юнг и особенно Гернек, а также известный биограф Эйнштейна Карл Зелиг доказывают, что все свои национал-патриотические заявления Гейзенберг делал с одной целью: спасти немецких ученых и дать им возможность продолжать исследования. Прямолинейный Бор был весьма политически наивен, поэтому не мог и не желал понимать сложных двойных дипломатических игр Гейзенберга, поэтому при встрече сразу же повел себя несколько замкнуто и даже сухо.

Вернер Гейзенберг и Нильс Бор

Реконструируя те давние события, Юнг считал, что Гейзенберг начал разговор с рассказа о сильнейшем давлении, оказываемом нацистами на немецких физиков. Затем он аккуратно стал переводить разговор на создание атомной бомбы, делая акцент на том, что его группа и все знакомые физики решили сделать все возможное, чтобы не допустить производства ядерного оружия. Было бы справедливо, чтобы идею этого «надправительственного» моратория Бор по своим каналом распространил среди западных и советских физиков. Однако когда Гейзенберг, подводя итоги разговора, напрямую спросил, считает ли Бор возможным создание в близком будущем ядерных боеприпасов, тот вообще сделал вид, что плохо понимает смысл подобных исследований. Он сослался на то, что еще с апреля 1940 года ничего не слышал о развитии атомных исследований в Англии и Америке. И вот тут, чтобы определиться в своих позициях, Гейзенберг набрался смелости и заявил, что уверен в скором создании подобного страшного оружия…

Согласно завещанию Бора все его архивные документы должны были быть обнародованы не ранее чем через пятьдесят лет – в 2012 году, однако по просьбе руководства Копенгагенского института теоретической физики часть архива была предана гласности через сорокалетие – в 2002 году. Тогда и стали известны так и не дошедшие до Гейзенберга слова его давнего друга:

Вы тогда говорили так, что у меня могло сложиться твердое убеждение, согласно которому под Вашим руководством в Германии будет сделано все возможное для создания атомного оружия, и, мол, незачем обсуждать детали, с которыми Вы и так полностью знакомы, проведя последние два года в работе, направленной исключительно на его подготовку.

Подвергал Бор сомнению и утверждение Гейзенберга о том, что он всячески пытался саботировать конкретное воплощение германского «Уранового проекта»:

Совершенно непостижимым для меня остается Ваше мнение, будто Вы давали мне понять, что немецкие физики сделают все возможное, чтобы предотвратить такое использование атомной науки.

Видимо, письмо это казалось Бору принципиально важным, потому что он не отправил письмо сразу, а еще не раз возвращался к нему, диктуя своей жене, сыну и помощникам различные варианты, но так и не закончил эту работу до самой своей смерти в 1962 году. В результате письмо, как уже сказано, осталось неотправленным, сохранилось в архиве и было опубликовано, вызвав гневную отповедь сына Гейзенберга.

Мнение Бора в чем-то поддерживал и еще один известнейший физик прошлого века, один из соавторов «Манхэттенского проекта» и конструктор американской водородной бомбы Ханс Бете. Как и Бор с Гейзенбергом, Бете стал лауреатом Нобелевской премии по физике 1967 года «За вклад в теорию ядерных реакций, особенно за открытия, касающиеся источников энергии звезд». Этот участник создания американского атомного оружия долгое время доказывал, что Гейзенберг намеревался построить лишь гражданский атомный реактор, но отнюдь не ядерное оружие массового уничтожения, однако поменял свое мнение после опубликования письма Бора. Незадолго до смерти он во всеуслышание заявил, что, видимо, в 1941 году Гейзенберг все же хотел сделать бомбу.

Однако многие немецкие историки науки во главе с почетным профессором Физического института имени Гейзенберга в Мюнхене Клаусом Готштейном настойчиво утверждают, что Гейзенберг никогда и не заявлял о своем намерении развалить изнутри германский «Урановый проект», как неверно и то, что Бор резко разорвал давнюю дружбу со своими немецкими коллегами.

В качестве еще одного аргумента «атомного нейтралитета» немецкие историки часто упоминают научно-технический меморандум Гейзенберга конца 1940 года. История его создания включает задание военно-технического управления Вермахта, которое в начале 1939 года поручило нескольким ведущим физикам, включая Гейзенберга, изучить вопрос реальности создания ядерных боеприпасов. В своем обширном аналитическом отчете он рассмотрел несколько вариантов создания такого оружия, отметив, что современный прогресс в атомных технологиях позволит это сделать лишь через 7–8 лет.

Все это, как бы странно ни звучала подобная версия, оправдывает и то, что немецкие физики так и не делали попыток создать собственную бомбу, поскольку на это действительно ушло бы слишком много времени и ресурсов, и то, что ядерное оружие все же было создано. Дело в том, что именно готовый «обсчитанный» макет А-бомбы мог бы вполне уложиться в критерии, высказанные на совещании Геринга, где было решено не вести проектных работ, требующих больших материальных ресурсов и времени. Здесь становится понятным и необычное решение, принятое руководством Вермахта по «Урановому проекту»: рассмотреть возможность инженерно-технических работ по ядерным боезапасам и перейти к проектированию специальных реакторов для производства электроэнергии…

Что же касается копенгагенской встречи 1941 года, то стоит обратить особое внимание на странный факт: Бор почему-то сразу же и безоговорочно поверил словам сугубого теоретика Гейзенберга о реальности создания А-бомбы… Может быть, в разговоре был упомянут некий факт, в результате чего смутные догадки Бора получили неожиданное подтверждение и заставили его коренным образом изменить свое мнение о реальности немецкого «Уранового проекта»?

Однако таким фактом, простым и понятным для обоих собеседников, могла быть только чья-то разработка ядерных боезапасов. Тогда становится ясно, почему два выдающихся физика так и не выяснили отношений и разногласий по вопросу, столь важному для обоих… Просто предмета разногласий и почвы для выяснения отношений могло не существовать, а была группа третьих лиц, создавших работоспособную схему А-бомбы и доставивших ее прямо руководителям «Уранового проекта».

Также становится ясно, почему в «апокрифах» великого датчанина встречается странная уверенность в том, что решающий толчок «Урановый проект» Гейзенберга получил именно в 1939 году, когда технические эксперты Вермахта вдруг в одночасье убедились в реальности создания немецкого атомного оружия. Получается, что именно в этот период чертежи ядерного устройства и попали в Третий рейх…

В декабре 1938 года два известных берлинских физика, Отто Ган и Фриц Штрассман, неожиданно обнаружили, что при бомбардировке нейтронами ядер атомов урана они делятся на две части с выделением энергии и дополнительных нейтронов. В январе 1939 года немецкие ученые подытожили первые результаты своих опытов в судьбоносной статье «О доказательстве возникновения щелочно-земельных металлов при облучении урана нейтронами и их свойствах», ставшей одним из первых научных подтверждений существования деления ядер урана, а уже в апреле этим открытием заинтересовались в Вермахте.

Правда, этому способствовало и то, что в начале марта 1939 года группа французских физиков под руководством Фредерика Жолио провела ряд важнейших экспериментов, доказывающих возможность цепной реакции деления урана. В конце того же месяца статья о достижениях французских физиков была опубликована в журнале Nature.

Таким образом мир вплотную приблизился к ядерной катастрофе, и человечеству для запуска механизма самоуничтожения требовались только организационные решения на правительственном уровне. Первыми их, судя по всему, предприняло нацистское руководство Третьего рейха, а все началось с коллоквиума по физике в Геттингенском университете, на котором было прочитано несколько докладов о перспективах создания различных устройств, питаемых энергией, выделяющейся при расщеплении урана. Причем один из содокладчиков, Георг Йоос, авторитетный специалист по экспериментальной и теоретической физике, в ходе обсуждения представленных работ прямо указал на возможность применения ядерной энергии в военных целях, сославшись на частное мнение «одного из немецких физиков, вернувшихся из Советской России».

Все эти сведения, разысканные в свое время еще Фридрихом Гернеком, в значительной своей части прямо противоречат версии Д. Кассиди и Р. Юнга о том, что руководство нацистской Германии всячески игнорировало обращения физиков, так что им приходилось проводить ядерные исследования за счет скудных университетских фондов, фактически на свой страх и риск. Между тем идея конструирования А-бомбы была уже далеко не новой, и, если даже отвлечься от ее причудливого образа, созданного неистощимой фантазией Уэллса, следует предположить, что инженерное управление новых видов вооружения Вермахта поступало в данном случае весьма недальновидно. Может быть, предполагаемые тактико-технические данные А-бомбы не вызывали особого интереса у военных стратегов? Или военное министерство просто наперед знало прямую дорогу к созданию ядерных боезапасов?

Действительно, в ряде случаев применение сверхмощного боезапаса не оправдывает тактику и стратегию против наступающих и особенно отступающих колонн противника или для преодоления временных рубежей обороны. И даже с учетом отсутствия надежных сведений о радиоактивном заражении местности эффективность применения ядерных боезапасов не сравнима с обычными взрывчатыми веществами из-за их несопоставимой стоимости. Однако для сверхмощной бомбы всегда бы нашлось применение в полном соответствии с одной из основных маниакальных целей фюрера: покорения Британии и уничтожения Лондона.

Подобным образом поступили американцы в 1945 году, продемонстрировав всему миру, что атомное оружие не имеет себе равных именно для уничтожения крупных городов с высокой концентрацией населения, а не рассредоточенных военных объектов. Подобные возможности использования ядерных боеприпасов прекрасно понимали не только многие немецкие физики, но и руководство Третьего рейха. Кроме того, ядерные заряды могли бы служить эффективным инструментом послевоенной перекройки мира, уничтожая целые народы, считали и Гитлер, и Гиммлер. Именно поэтому уже в ноябре 1938 года рейхсфюрер СС распорядился организовать Институт перспективных вооружений, одному из отделов которого и было поручено негласное руководство «Урановым проектом». Это направление атомных исследований курировал лично директор института, оберштурмбаннфюрер Генрих Ойле.

Считается, что руководство Третьего рейха приняло решение провести существенную децентрализацию «Уранового проекта», понимая, что полное засекречивание работы ведущих немецких исследователей-ядерщиков вполне обоснованно вызовет много вопросов у их зарубежных коллег. Именно поэтому до конца 1943 года, когда началась очередная волна мобилизации специалистов для различных военных проектов, немецкие физики продолжали работать в своих университетских лабораториях над отдельными вопросами «Уранового проекта». При этом существовала специальная система отчетности, по которой все важные экспериментальные и теоретические данные тут же поступали в единый центр Института научных исследований, располагавшийся в неприметном здании на окраине Дортмунда.

Подобная трактовка событий вокруг «Уранового проекта» ставит под сомнение одну из основных причин краха ядерных исследований Третьего рейха, в качестве которой чаще всего называют фатальное соперничество нескольких научных школ, якобы и предопределившее крушение всего атомного проекта. Разумеется, сам принцип конкуренции в научно-исследовательской работе присутствует всегда, но при умелом централизованном руководстве его роль может быть только сугубо положительной.

Между тем действия министерства торговли Германии по приобретению крупных партий урановой руды в Бельгийском Конго привлекли внимание Комитета научного планирования Великобритании, который в конце апреля 1939 года обратился с настоятельными рекомендациями к своему правительству всячески противодействовать немецким закупкам урановой руды. Уже в мае сотрудники Комитета привлекли в качестве консультанта Фредерика Жолио-Кюри, выдвинув настоящий торговый ультиматум руководству бельгийской фирмы Union Miniere, владеющей урановыми рудниками в Бельгийском Конго. Бельгийская компания не выдержала столь сильного давления и пошла на аннулирование всех заключенных контрактов, причем британская сторона обязалась не только выкупить все запасы урановой руды по более высокой цене, но и компенсировать понесенные бельгийцами издержки. Однако в мае 1940 года Бельгия была полностью оккупирована войсками Вермахта, в руки нацистов попало более 1200 тонн высококачественного уранового концентрата, хранившегося на горно-обогатительном комбинате в бельгийском городке Олене. По самым скромным подсчетам Германия стала владеть более чем половиной мирового запаса урана. Все оставшееся урановое сырье было незамедлительно в глубокой тайне переправлено в сентябре 1940 года из африканской Катанги в Нью-Йорк, послужив в конечном итоге сырьем для выполнения американского атомного проекта, – по крайней мере так утверждает официальная историография.

В начале лета 1939 года «Урановый проект» вышел на новый виток ядерной гонки вооружений, и в отделе вооружений сухопутных войск Управления армейского вооружения под руководством Курта Дибнера, как ведущего специалиста по новым взрывчатым веществам, была создана рабочая группа урановых исследований. Армейские специалисты бурно включились в работу, и уже в конце июня доктор Дибнер сумел организовать конструирование самой первой реакторной сборки под Берлином на полигоне Куммерсдорф в Готтове. Вместе с научно-исследовательской группой Абрагама Езау из Берлинского университета эти два коллектива быстро заняли лидирующее положение, как соисполнители «Уранового проекта», а сама ядерная тематика получила официальный статус приоритетного направления военных исследований.

В середине сентября 1939 года были определены ключевые исполнители «Уранового проекта», которыми стали: Физический институт Общества кайзера Вильгельма в Берлине, Институт физической химии Гамбургского университета, Берлинский физический институт Высшей технической школы, Физический институт Института медицинских исследований в Гейдельберге и Физико-химический институт Лейпцигского университета. Вскоре число институтов, занятых только на основных направлениях ядерных исследований, превысило два десятка, а общим научным центром, координирующим выполнение «Уранового проекта», был назначен Физический институт Общества кайзера Вильгельма, который перешел в подчинение военному министерству.

Во второй половине сентября 1939 года в Управлении армейского вооружения состоялось первое рабочее совещание объединенного «Уранового проекта» с участием высших военных чинов и практически всех ведущих немецких физиков, занимавшихся ядерными исследованиями. Основная тема оживленных дискуссий касалась возможных вариантов выполнения конструкций урановых котлов и режимов их функционирования. При этом предлагалось два способа извлечения энергии из урана: путем взрывной неконтролируемой цепной реакции и управляемым процессом в урановом котле-реакторе. Главным затруднением для контроля процесса ядерного деления было дозированное присутствие вещества-замедлителя, которое бы эффективно тормозило быстрые нейтроны в цепной реакции расщепления ядра, но в то же время не поглощало их. Другой проблемой была наработка довольно редкого изотопа урана-235, поскольку именно при его обстреле нейтронами начиналась цепная реакция деления ядер урана, заканчивающаяся ядерным взрывом. Несмотря на все эти трудности, в резолюции совещания значился весьма сжатый годичный срок выполнения основных целей «Уранового проекта», установленный Управлением вооружения Вермахта, причем было принято решение повысить уровень секретности работ.

В декабре 1939 года Гейзенберг подготовил обширный обзор «Возможность технического получения энергии при расщеплении урана», где предложил две схемы урановых котлов. В первом реакторе уран и тяжелая вода – замедлитель смешивались в сферическом котле радиусом около 60 см, охлаждаемом обычной водой, которая и играла роль рабочего тела установки, содержащей около тонны тяжелой воды и 1200 кг урана. В другом варианте уран и тяжелая вода не смешивались, а располагались слоями площадью около 1 кв. м толщиной в несколько сантиметров, причем после трех слоев урана и тяжелой воды предполагалось разместить дециметровую прослойку чистого углерода, еще один слой которого должен был составлять внешнюю оболочку уранового котла.

В начале января 1940 года Физический институт Общества кайзера Вильгельма был окончательно передан Управлению вооружения Вермахта, что самым решительным образом отразилось на судьбе директора института, нидерландского физика-экспериментатора Петера Дебая. Этого выдающегося ученого не спасло от увольнения даже нобелевское лауреатство, поскольку иностранный подданный никак не мог участвовать в секретных германских проектах. После того как Дебая поставили перед выбором, принятие немецкого гражданства либо увольнение, он эмигрировал в Америку, а «Урановый проект» потерял еще одного ценного сотрудника. На освободившуюся должность был назначен временным «уполномоченным руководителем» (поскольку Дебай официально так и не подал в отставку) Дибнер. Считается, что именно с этого момента началась конкуренция, перешедшая в открытое противостояние между научными коллективами, руководимыми Дибнером и Гейзенбергом, которое и замедлило работу над выполнением «Уранового проекта».

В тот период основным поставщиком уранового концентрата была немецкая фирма, занимавшаяся после захвата Чехословакии в 1939 году разработкой местных урановых рудников. Переработка руды осуществлялась на небольшом горно-химическом предприятии в Ораниенбурге. Каждый месяц там выпускалось около тонны оксида урана, первая партия была отгружена в адрес Инженерного управления Вермахта уже в январе 1940 года. В этом же году в лабораториях «Уранового проекта», расположенных в Берлине, Лейпциге, Гейдельберге, Вене и Гамбурге, был поставлен целый ряд экспериментов на урановых котлах самой различной конструкции. В некоторых из них использовался оксид урана и твердая углекислота в виде сухого льда, как замедлитель нейтронов. При этом нужны были сотни килограммов оксида урана, который ежедневно требовали разные лаборатории от Дибнера. К тому же все время возникали мелкие конфликты, так, Гейзенберг выставил заявку на целую тонну оксида урана и при этом категорически отказывался проводить совместные эксперименты с другими научно-исследовательскими группами.

В июне 1940 года, после разгрома континентальных войск антигитлеровской коалиции, без боя пал Париж, и двигавшиеся с войсками специалисты «Уранового проекта» захватили строящийся американо-французский циклотрон, который вскоре удалось (под страхом репрессий) наладить «парижской группе физиков Жолио-Кюри», руководимой берлинским профессором Вольфгангом Гентнером. В это же время в пригороде Берлина началось строительство уранового котла, выполненного целиком по проекту Института физики, сделанному Гейзенбергом.

Так, было решено использовать в новых урановых котлах вместо оксида урана металлический уран, которого на тот момент металлохимическое предприятие Degussa успело произвести около трехсот килограммов. Дальнейшая судьба этой части «Уранового проекта» полна противоречивой информацией.

Есть предположения, что уже весной 1941 года первый в мире ядерный реактор на порошковом уране и тяжелой воде был запущен франко-немецким коллективом физиков под руководством Гейзенберга и Жолио-Кюри. Причем несгибаемых французов удалось склонить к сотрудничеству лишь под угрозой прекращения подачи электроэнергии в Париж, что несомненно вызвало бы множество смертей в погруженном во мрак и холод зимнем городе. Единственной разумной альтернативой предполагалось строительство атомной электростанции.

Вариации данной гипотезы содержат догадки, что первый работающий урановый котел на металлическом уране появился не в Париже, а под Берлином, и в нем использовалась не тяжелая вода в качестве замедлителя, а намного более доступный, дешевый и технологически выгодный графит. Между тем среди научных руководителей «Уранового проекта» разгоралась полемика противников и сторонников тяжелой воды. Дело в том, что еще в середине 1940 года профессор Боте измерил в Гейдельберге диффузионную длину пробега тепловых нейтронов в графите и получил феноменальную величину, превышающую 60 см, причем в теории для сверхчистого углерода она должна была быть еще выше. Из этого вскоре последовали организационные выводы о перспективе развития направления по применению именно этого типа замедлителя нейтронов.

Очень высокую степень очистки графита могло обеспечить одно из дочерних химических предприятий компании Siemens, и уже в январе 1941 года начались эксперименты с новым типом замедлителя нейтронов. Однако опытные результаты составили всего 35 см длины диффузионного пробега. Это дало основу довольно странной истории, считающейся одной из причин неудачи «Уранового проекта». Тут можно говорить либо о профессиональной ошибке профессора Боте, давшего экспертное заключение о непригодности графита, либо о знаменитом «саботаже Гейзенберга», который всячески поддерживал мнение Боте. Во всяком случае, считается, что именно отказ немецких ученых от использования углеродных замедлителей нейтронов не позволил им запустить свои урановые котлы. Между тем через несколько лет американцы в своем первом рабочем реакторе использовали именно чистый графит.

Так была принята официальная версия, которую всячески поддерживали Гейзенберг и Дибнер. В основе ее лежало и лежит до сих пор утверждение, что именно научные руководители «Уранового проекта», воспользовавшись случаем, саботировали использование графита как замедлителя, хотя ученые прекрасно понимали перспективу применения этого материала.

Из-за недальновидности руководства «Уранового проекта» постепенно возникла «проблема тяжелой воды», которой часто объясняют все неудачи германской ядерной программы. Дело в том, что единственным предприятием, выпускавшим в то время тяжелую воду в промышленных масштабах (в количестве 10 кг ежемесячно), была норвежская фирма Norsk-Hydro, расположенная на небольшой гидроэлектростанции.

В конце лета 1941 года предприятие Norsk-Hydro получило крупный немецкий контракт на производство как минимум полутора тонн тяжелой воды. Осенью начались интенсивные работы, и к концу года было изготовлено более 350 кг, хотя по приблизительным расчетам ежемесячный выход продукта должен был составить не менее 140 кг. Чтобы увеличить выработку, в начале 1942 года на комбинате были смонтированы новые мощные установки электролиза, но в ходе их доводки и отладки (а возможно, и скрытого саботажа) выпуск тяжелой воды упал до 90 кг в месяц. Затем последовала серия диверсий, и поставки тяжелой воды из Норвегии полностью прекратились до июня 1943 года. Сложившееся положение вынудило развернуть в ноябре 1942 года производство тяжелой воды в самой Германии. Вода, получаемая с итальянских электролизных заводов, обогащалась на немецких заводах, предполагалось получать до тонны тяжелой воды довольно низкой концентрации. Когда осенью 1943 года массированные налеты союзной авиации полностью уничтожили многие промышленные предприятия Италии и Германии, оставшихся мощностей стало катастрофически не хватать для продолжения научно-исследовательской работы в рамках «Уранового проекта». В середине апреля 1944 года на очередном координационном совещании руководителей «Уранового проекта» обсуждалось сразу несколько новых способов получения тяжелой воды. Однако на их полное освоение и промышленное внедрение требовалось время, которого в тот период у Третьего рейха уже не было…

«Давайте посмотрим на официальную историю нацистских атомных исследований максимально беспристрастно», – говорят сторонники альтернативного подхода. Строительство первых урановых котлов в Третьем рейхе началось в 1940 году, при этом с самого начала предполагалось использовать в качестве замедлителя именно тяжелую воду. Но уже через пару лет стало вполне очевидно, что «водный путь» ведет в тупик, тем более что приблизительно к таким же выводам пришли американские физики, чьи достижения в ядерных исследованиях выглядели куда скромнее.

И тут вполне естественно возникает вопрос: зачем надо было модернизировать производство в далекой Норвегии при все возрастающих трудностях транспортировки, дополняемых актами саботажа, а не перенести производство на новом оборудовании в саму Германию? Ведь в Третьем рейхе вполне хватало гидро- и энергоресурсов! Например, в районе Рура, в окрестностях Дортмунда есть сразу несколько гидроэлектростанций, на которых в кратчайшие сроки можно было бы установить новое оборудование. Отчего же ни в одном сохранившемся протоколе заседаний руководства «Уранового проекта», как и просто в воспоминаниях его участников, нет никаких упоминаний о постановке подобных вопросов?

16 ноября 1943 года 140 тяжелых бомбардировщиков «Летающая крепость» с четырехкилометровой высоты начали бомбить Рьюкан и Веморк, сбросив в течение получаса около тысячи 100- и 200-килограммовых бомб. Однако служба радиолокационной разведки вовремя предупредила ПВО, и мощные дымовые генераторы, установленные вокруг гидропредприятия Norsk-Hydro, сделали бомбометание неприцельным. В крупные объекты попало лишь несколько бомб, но сам цех по производству тяжелой воды, расположенный в цокольном этаже главного корпуса, совершенно не пострадал.

В конце января 1944 года подпольщики получили сведения о том, что аппаратура для производства тяжелой воды в Веморке подготовлена к демонтажу и перевозке в Германию. Вскоре выяснилось, что всю тяжелую воду немцы слили в 80 стальных баллонов. Решено было осуществить диверсию во время транспортировки тяжелой воды по железной дороге из Веморка или на пароме по озеру Тиннше, с учетом того что между Веморком и Рьюканом возле полотна железной дороги располагался склад Norsk-Hydro с 10 тоннами динамита. В конечном итоге остановились на варианте взрыва железнодорожного парома, курсировавшего по озеру Тиннше. Неожиданно стало известно, что нацисты наметили новый план транспортировки тяжелой воды двумя частями: по железной и шоссейной дороге. Для обеспечения безопасности транспортировки ценного груза в Рьюкан прибыла специальная команда полицейского полка СС и эскадрилья из особой воздушной группы, а также батальон Вермахта.

Утром 20 февраля 1944 года состав с тяжелой водой был погружен на железнодорожный паром, а через полчаса прогремел сильный взрыв в трюме. Уже через несколько минут баржа парома стала сильно крениться на левый борт и оседать на корму. Железнодорожные вагоны с контейнерами, наполненными тяжелой водой, мгновенно сорвались с упоров в воду, вскоре затонул сам паром. Таким образом на дне озера Тиннше было захоронено 15 тонн тяжелой воды, которая, по мнению большинства историков, могла бы оказать решающее значение в создании немецкой атомной бомбы. Но было ли это действительно так?

Первые сомнения возникают при общем анализе ситуации с Norsk-Hydro, ведь создается устойчивое впечатление, что немецкие оккупационные власти буквально подставляют гидропредприятие под удары английских и норвежских коммандос вместе с американскими бомбардировщиками. Для чего такая необходимость? Наверное, это могло быть масштабным отвлекающим маневром для союзников, чтобы они успокоились и не стали искать иных важных объектов «Уранового проекта».

Что же так хотели скрыть от английской и американской разведки нацисты? Может быть, это были принципиально иные урановые котлы на основе графита?

Одним из руководителей акции прикрытия «Уранового проекта» мог быть штурмбаннфюрер СС Норберт Альке. Считается, что именно ему принадлежит идея передать обширную дезинформацию через Гейзенберга Бору, а затем инспирировать его «спасение» с бегством через Швецию в Британию. Подобным же образом была разработана и акция прикрытия с использованием гидропредприятия Norsk-Hydro в виде отвлекающего объекта. Через Бора к англичанам, а затем и американцам попала довольно странная идея Гейзенберга о том, что замедлителем нейронов в урановом котле может быть и обыкновенная вода, используемая совместно с ураном, обогащенным изотопом U-235. Вполне естественно, что до самого окончания войны в этой области британского атомного проекта результаты были минимальными, хотя работы велись сразу по нескольким направлениям.

Судя по многим косвенным данным, значительный прогресс в рамках «Уранового проекта» был достигнут и при конструировании установок для разделения изотопов урана. Один из наиболее интересных вариантов привез из Харькова Хоутерманс. Харьковский агрегат состоял из двух концентрических трубок с разной температурой, погруженных в пары урановых соединений. В основе, по объяснениям Хоутерманса, лежала идея о том, что более легкие изотопы U-235 будут концентрироваться на поверхности с более высокой температурой. Гейзенберг решил использовать в процессе обогащения пары гексафторида урана, однако это соединение было довольно агрессивным и требовало глубоко никелированных деталей. Необходимый для экспериментов по «харьковскому варианту» гексафторид урана поставлял концерн «ИГ Фарбениндустри».

В течение всего 1940 года была проведена большая экспериментальная работа по апробации самых различных по сечению и длине труб, сделанных из различных коррозионно-стойких материалов. Одновременно всячески менялись режимы нагрева, однако несмотря ни на что эффективность установки была низкой: за пару недель в лучшем случае выход составлял 1 кг гексафторида урана с удвоенным содержанием изотопа U-235. После многих обсуждений и совещаний в начале 1941 года был вынесен вердикт: данный способ изотопного разделения следует считать малоэффективным. Основное внимание стали уделять разработке альтернативным, масс-спектрометрическим методам. Тогда-то еще один советский репатриант Александр Семенович Вайсберг и предложил впервые увиденный им в Харькове «молекулярный луч», пропускаемый через систему из вращающихся экранов с узкими щелями. Поскольку более легкие изотопы имеют в луче более высокую скорость, они будут сепарироваться в накопитель при определенной скорости вращения экранов. Но мнения о перспективности данного метода разделились, было принято компромиссное решение прорабатывать сразу несколько методов обогащения урана-235, включая следующие: масс-спектрометрический, термодиффузионный, молекулярного луча, ультрацентрифугирования, жидкостный и диффузионный.

Например, Хоутерманс склонялся к увиденному им в УФТИ методу диффузии гексафторида урана сквозь пористые стенки, через которые лучше диффундируют наиболее легкие изотопы урана, именно этот метод впоследствии и получил развитие в США и Англии. Но основное внимание уделялось изотопному обогащению урана с использованием различных конструкций ультрацентрифуг. Здесь тоже возникли определенные трудности, связанные с устойчивостью ротора при очень высокой скорости вращения, достигающей сотни тысяч оборотов в минуту.

В конце 1941 года произошла утечка секретной информации, и в руки британской разведки попал отчет ведущих ядерщиков Германии, составленный для Главного имперского управления вооружений:

«Перед нами стоят две проблемы:

1. Производство тяжелой воды.

2. Разделение изотопов».

Первая более актуальна, так как, судя по имеющимся данным, при наличии тяжелой воды реактор будет работать и без обогащения изотопов урана. Кроме того, изготавливать тяжелую воду все же проще и дешевле, чем обогащать изотопы U-235.

Между тем в 1941 году профессор Вейцзеккер неожиданно подал патентную заявку на устройство ядерного боезапаса на основе нового трансуранового элемента № 94, позднее названного плутонием, который можно получить из урана-238. Когда об этом узнал Хоутерманс, он стал оспаривать приоритет коллеги, доказывая, что еще год назад докладывал на заседании Уранового клуба, где присутствовал Вейцзеккер, о подобной разработке харьковских физиков, в которой принимал самое непосредственное участие. Хоутерманс тут же подал от себя встречную патентную заявку, где рассматривал возможность использования плутония в качестве взрывчатого вещества. Последующий анализ вариантов устройства плутониевых бомб Вейцзеккера и Хоутерманса показал, что они детально совпадают с атомной бомбой харьковских физиков.

В августе 1941 года Хоутерманс написал статью «К вопросу о начале цепной реакции деления ядер», где первым из немецких ученых подробно описал цепную реакцию под действием быстрых нейтронов, а также рассчитал критическую массу урана-235, то есть наименьшую массу, при которой может протекать самоподдерживающаяся цепная ядерная реакция. Его оценки в несколько десятков килограммов полностью повторяли результат харьковских физиков, но в первую очередь Хоутерманса интересовал плутоний, использование которого делало ненужным разделение изотопов урана. Сам плутоний можно было выделять с помощью достаточно простых химических методов, и Хоутерманс предложил использовать его в качестве делящегося материала вместо урана-235. Необходимо было только запустить реактор на медленных нейтронах для наработки плутония из урана-238.

После серии очень трудных экспериментов летом 1941 года Лейпцигская группа «Уранового проекта», которой непосредственно руководил Гейзенберг, а его заместителем был Вейцзеккер, наконец добилась положительного результата, наладив процесс размножения нейтронов. Урановый котел в данном случае представлял алюминиевый шар диаметром несколько менее метра с 164 л тяжелой воды и 142 кг оксида урана. Два слоя оксида разделяла тонкая алюминиевая сфера, а источник нейтронов находился в центре котла, погруженного в водный резервуар.

Именно с этим первым работающим котлом немецкого «Уранового проекта» и связаны изначальные сомнения в правдивости официальной историографии нацистских ядерных исследований. Дело в том, что выполненные в пятидесятых годах XX века модельные опыты американских физиков однозначно показали, что в данном варианте размножение нейтронов никак не может быть зафиксировано приборами. И только когда экспериментаторы поменяли тяжелую воду на сверхчистый графит, они получили искомый положительный коэффициент размножения нейтронов для самоподдерживавшейся цепной реакции.

Когда научные журналисты ознакомили Гейзенберга с подобным, на первый взгляд очень странным результатом, он только недоуменно пожал плечами. Не стал он комментировать и свою давнюю фразу: «Именно в сентябре 1941 года мы поняли, что атомную бомбу создать можно». После разгрома немецких войск под Москвой в декабре 1941 года стала полностью очевидной несостоятельность стратегии «блицкрига», и германская промышленность начала перестраиваться в перспективе долгой и тяжелой войны согласно гитлеровскому тезису: «Интересы всей немецкой экономики следует подчинить нуждам военной промышленности». В официальной военной историографии считается, что именно в конце 1942 года стал развиваться прогрессирующий крах «Уранового проекта», поскольку командование Вермахта решило резко урезать финансирование всех научно-исследовательских работ, не обещавших быстрой отдачи, сосредоточив все средства на дальнейшем развитии тяжелого вооружения, ракетной техники и авиации, включая реактивную. В ходе соответствующих структурных изменений руководящая роль в Урановом клубе перешла к Имперскому научно-исследовательскому совету, возглавляемому министром образования Бернгардом Рустом, взявшим курс на сворачивание проекта.

Между тем в конце февраля 1942 года в берлинском Институте физики имени кайзера Вильгельма состоялась крупнейшая за все время существования «Уранового проекта» научно-практическая конференция. На этом очень представительном собрании членов Уранового клуба» присутствовали рейхсмаршал Геринг, фельдмаршал Кейтель, министр вооружения и боеприпасов Шпеер и даже шеф гестапо Гиммлер с руководителем партийной канцелярии Борманом. На конференции выступили с докладами практически все ведущие ядерщики, подводя итоги своих исследований и обрисовывая дальнейшие перспективы. В итоговой резолюции отмечалось:

Развитие экспериментальных работ определяется сегодня темпами обеспечения материалами. При наличии необходимого количества металлического урана и эффективного замедлителя будет сделана попытка создать первый самоподдерживающийся урановый котел – как чисто исследовательскую установку.

После войны Гейзенберг вспоминал, что весной 1942 года, после того как руководство Рейха убедилось в реальности выполнения основных частей «Уранового проекта», в распоряжении Уранового клуба впервые оказались крупнейшие фонды Германии. В лейпцигской лаборатории Гейзенберга стал готовиться новый, крупнейший опыт с порошкообразным металлическим ураном. В начале февраля 1942 года металлургическая фирма Degussa передала Гейзенбергу около 600 кг уранового порошка. В решающем опыте использовался сферический урановый котел с 750 кг урана и 140 л тяжелой воды, погруженный в водный резервуар с центральным источником нейтронов. Реактор заработал в холостом режиме, выводя на 13 % больше нейтронов, чем излучал их источник.

«Мы наконец сконструировали работоспособную установку, которая порождает больше нейтронов, чем поглощает, и если увеличить реактор, загрузив в него 5 тонн тяжелой воды и 10 тонн литого урана, мы получим первый в мире самовозбуждающийся ядерный реактор, то есть реактор, внутри которого будет протекать цепная ядерная реакция», – докладывал руководству Уранового клуба Гейзенберг.

К началу мая 1942 года предприятие Degussa изготовило уже 3,5 тонн чистого порошкового урана и начало отливать на одном из франкфуртских заводов урановые пластины.

23 июня в лейпцигской лаборатории произошла авария: урановый котел дал трещину, появилась течь, в результате чего уран стал бурно реагировать с водной средой. Температура стала стремительно повышаться, и ученые едва успели покинуть лабораторию, как произошел сильный взрыв, уничтоживший все запасы урана и почти все запасы тяжелой воды.

Этому событию предшествовало секретное совещание в Берлине под председательством Шпеера. Два месяца назад Геринг распорядился приостановить все научные работы, которые не имеют прямого военного назначения, и судьба всего «Уранового проекта» оказалась в руках министра Шпеера. Основной доклад читал Гейзенберг, который сделал основное ударение на военном применении урана. Он пояснил собравшимся генералам устройство «атомной бомбы», сказал, что американцы и, возможно, англичане, работают над изготовлением ядерных боеприпасов, и уже через два года можно будет ожидать появления атомного оружия, способного резко изменить ход войны. Далее из слов Гейзенберга следовало, что Урановый клуб не способен на конкуренцию с англо-американскими атомными проектами из-за тяжелых экономических обстоятельств. Затем Гейзенберг стал говорить о реальных схемах работы новых урановых котлов, однако министр вооружений прервал его доклад и задал вопрос о времени, необходимом для создания атомной бомбы, на что Гейзенберг, замявшись, назвал срок в несколько лет.

Именно на основе данных материалов официальная версия «Уранового проекта» утверждает, что если бы военное руководство Рейха поверило в реальность создания атомной бомбы и сосредоточило бы все силы на деятельности Уранового клуба, к 1945-му, а то и к концу 1944 года Германия обладала бы атомными боеприпасами. Но из-за недальновидности Шпеера этого не произошло, и проект лишился всяческой поддержки. Таким образом, 23 июня 1942 года, докладывая фюреру о проделанной работе, Шпеер лишь пятнадцатым пунктом упомянул об «Урановом проекте». При этом Шпеер все же признал, что даже сейчас, в дни войны, надо строить первый в Германии урановый реактор и лучше всего разместить его в пригороде Берлина, подчинив Институту физики Берлинского университета.

Анализ этого ключевого момента остановки «Уранового проекта» всегда вызывал много вопросов – как о странных урановых котлах, успешно функционирующих на тяжелой воде, что противоречит поздним моделям, так и «недальновидности» руководства Рейха, чуть ли не демонстративно закрывающего ядерные исследования, оставляя лишь академическое прикрытие в виде берлинского полигона Института физики.

Все это тем более выглядит нелогично на фоне реорганизации в 1942 году централизованного руководства всеми научными исследованиями, перешедшего к Имперскому исследовательскому совету под председательством рейхсмаршала Геринга. В этом представительном органе, курируемом лично Гитлером, «Урановым проектом» занимался Гиммлер. Зная выдающиеся организационные способности этого руководителя СС, трудно поверить в утверждения, что его сотрудники Уранового клуба, обремененные множеством обязанностей, не справлялись с возложенными на них задачами и вся работа над «Урановым проектом» велась все беспорядочнее и бестолковее.

Видный американский писатель и военный историк Дэвид Ирвинг вполне справедливо подчеркивал, что ключевым моментом в развитии «Уранового проекта» была деятельность немецкой металлургической фирмы Degussa, производившей около тонны высокообогащенного металлического урана в год. Однако в руки английской разведки МИ-6 попали совсем иные данные, где цифры выхода конечного продукта составляли лишь несколько тонн в год. Истинные данные были настолько засекречены, что и в 1945 году в спецподразделение союзных войск попали документы с явно нереальными цифрами: 1940 год – произведено 280,6 кг слитков урана; 1941–2459,8; 1942–5601,7; 1943–3762,1; 1944 – 710,8. Между тем видимых причин подобного замедления урановой металлургии просто не существовало. Технологический процесс был достаточно прост, а многочисленные рудники по всей оккупированной Европе давали достаточно сырья.

По официальной версии зимой к началу 1943 года работы над «Урановым проектом» настолько замедлились, что он фактически приостановился. При этом единая команда физиков-ядерщиков из Уранового клуба распалась на несколько очень мелких и непрерывно конкурирующих друг с другом научных групп. И уже в марте 1943 года Управление вооружения Вермахта якобы полностью отказалось от финансирования работ по «Урановому проекту»…

Получается, что если в 1940–1941 годах немецкие ядерщики заметно опережали американских коллег, то уже через год это преимущество полностью исчезло. А 2 декабря 1942 года в Чикаго был запущен «первый в мире» ядерный реактор, содержавший 5,6 тонн урана, 36,6 тонны оксида урана и 350 тонн высокочистого графита.

Комментируя этот тезис официальной военной историографии, Ирвинг высказал мнение о том, что большинство западных исследователей «Уранового проекта» действительно правы: летом 1943 года поисковые работы в Урановом клубе практически полностью прекратились, поскольку все силы были брошены на создание… готовых ядерных боезапасов на основе радиоактивных материалов, наработанных в реакторе(ах) Гейзенберга, успешно функционирующем(их) с начала 1940 года…

Естественно, возникает любопытный вопрос: где же могло располагаться сборочное производство немецких атомных бомб? В тот период непрерывные воздушные налеты на Берлин не давали возможности нормально работать Институту Гейзенберга и другим исследовательским группам. Восточногерманский историк науки Фридрих Гернек обращает внимание на эвакуацию в сентябре 1943 года большинства берлинских физиков-атомщиков в небольшой южногерманский городок Хехинген.

Между тем в конце 1943 года произошла беспричинная отставка профессора Езау, год назад возглавившего довольно успешный проект. 2 декабря 1943 года Геринг подписал указ о назначении с 1 января 1944 года руководителем всей ядерной программы Германии профессора Герлаха из Мюнхена, известного разработчика торпедных взрывателей.

Исчезновение Езау и назначение Герлаха, проявившего себя именно в инженерно-технических исследованиях, совпало с появлением загадочного проекта «Локки», имевшего высший приоритет в имперской программе вооружений. Этот проект находился под личным контролем Гиммлера, а поскольку в руках главы СС находились громадная власть и очень большие ресурсы, надо думать, что этот проект продвигался вперед быстрыми темпами. Что же скрывалось за этим образом мистического волка из древних скандинавских легенд? Американские историки Фаррелл и Ирвинг единодушно считают, что речь шла именно о создании ядерных боезапасов, и в конце 1943 года инженеры-физики уже смогли представить Гиммлеру первый образец немецкой атомной бомбы.

Несомненно, ядерный боезапас должен был пройти полноценное натурное испытание, и тут возник сложный вопрос: где испытать эту А-бомбу? Судя по многим косвенным деталям, Гиммлер хотел всячески скрыть и даже дезавуировать успех немецких ученых, сделав атомную бомбу разменной монетой в сложной политической игре. Фаррелл приводит докладную записку, якобы переданную ему анонимным архивариусом спецхрана Пентагона и захваченную в свое время союзными войсками на территории Франции. В ней говорится, что объект «Локки» готов к испытаниям, для которых были проанализированы следующие районы:

1. Северное море и Ледовитый океан. Эти места достаточно пустынны, однако находятся слишком близко от нейтральной Швеции и Британии. Кроме того, на водной поверхности трудно будет всесторонне оценить все поражающие факторы объекта.

2. Горная местность в Северной или Центральной Европе. Эти районы малонаселенны, но сравнительно легко доступны, однако испытания в горах с большим выбросом энергии могут вызвать существенные тектонические сдвиги, сопровождающиеся обвалами и лавинами, что несомненно привлечет лишнее внимание геологов и вулканологов.

3. Восточная Европа. Здесь имеются значительные безлюдные пространства лесов и лесостепей, хорошо подходящие для испытаний. Отрицательным фактором является враждебность местного населения и возможность попадания информации к партизанам и связанным с ними разведывательно-диверсионным группам. Фаррелл считает, что в конечном итоге было решено провести первое натурное испытание в декабре 1943 года в западной части оккупированной Белоруссии. Для обеспечения скрытности и безопасности операции был выбран предлог ликвидации партизанских очагов летней «рельсовой войны», для чего в лесные массивы к юго-западу от Гомеля были переброшены три дивизии СС. В течение зимы 1943–1944 года они всячески зачищали громадное пространство в несколько сотен квадратных километров, отправляя местное население в концлагеря и на работу в Германию, уничтожая партизанские отряды. Наконец, в начале марта 1944 года объект «Локки» был доставлен на место испытаний в глухой болотистой чаще.

Фаррелл так реконструирует это историческое событие:

В радиусе от нескольких сотен метров до трех километров разместили образцы военной техники, разнотипные строения от деревянных до железобетонных с животными и военнопленными, а также танки, включая новейшие «Пантеры» и «Тигры». В далеком бункере с наблюдательным пунктом расположились творцы атомного оружия и несколько высших чинов СС, включая самого рейхсфюрера. Все заняли места вокруг перископов и пультов с многочисленными датчиками. Все внимание сосредоточено на Гиммлере, который энергично бросает команду «Начинайте» – и профессор Езау включает большой красный рубильник…

Над лесами и болотами проносится огненный вихрь, а вдали вырастает черный атомный гриб. Разрушения поразили всех – в радиусе нескольких километров лес превратился в обугленный бурелом с сожженными трупами людей и животных. Уцелели лишь железобетонные укрытия и тяжелые танки…

Пытаясь разобраться в запутанной логике событий тех лет, надо отметить, что именно в начале июня 1944 года нацистская пропаганда стала активно писать о создании нового чуда-оружия, способного в мгновение ока сокрушить врагов Рейха. Эта странная на первый взгляд утечка совершенно секретной информации вполне укладывалась в сложную политическую игру Гиммлера, который, не будучи в силах полностью скрыть истинный масштаб работ над ядерным оружием, в очередной раз прибег к дезинформации окружающих, одновременно заостряя их внимание на таких успешных проектах, как создание изотопных сепараторов.

Между прочим, еще одним местом «подпольной» сборки ядерных боеприпасов может быть местечко Буцбах неподалеку от Франкфурта. Именно там проводились всяческие опыты с новыми моделями изотопных сепараторов, построенных по принципу «молекулярного луча» и «изотопного шлюза». Некоторые историки «Уранового проекта» высказывают мнение, что пунктов сбора первых немецких атомных бомб было несколько, наиболее вероятными среди них следует считать Буцбах и Хехинген. Осторожные оценки количества обогащенного урана-235, полученного в 1941–1944 годах, приводят к мысли о «начинке» по меньшей мере трех-четырех килотонных А-бомб, однако здесь надо согласиться со скептически настроенными исследователями, указывающими на множество еще немедомых факторов. К тому же достоверно неизвестно, какими запасами гексафторида урана располагали немецкие атомщики в 1943–1945 годах. Известно только, что большое количество урановой руды поступало, кроме Хехингена, в Лихтерфельд и Целле, где под руководством Манфреда фон Арденна успешно работали электромагнитные и ультрацентрифужные разделители изотопов урана.

В этих экспериментальных центрах проводились какие-то монтажные работы фирмы «Хеллиге» с таким уровнем секретности, что отчеты о полученных результатах не поступали даже руководству Уранового клуба. Удивительно, но в документах «Уранового проекта» после 1942 года практически перестала упоминаться тяжелая вода и все связанные с нею проблемы. Вероятно, руководство проекта посчитало строительство установок для ее получения делом третьестепенным, что может быть напрямую связано с получением достаточного количества высокообогащенного урана-235. Совершенно иначе задача производства тяжелой воды ставилась в Америке, где эта проблема сразу же была названа сверхважной и получила весьма солидное финансирование.

В середине 1944 года в «Урановом проекте» произо 77 шли какие-то очень серьезные события, предположительно связанные с испытанием и налаживанием серийного производства А-бомб. Документальных свидетельств о причинах возникновения этого поворотного пункта в деятельности Уранового клуба сохранилось ничтожно мало. Чаще всего цитируется некий аналитический меморандум разведывательного отдела 9-й воздушной армии США от 19 августа 1945 года под довольно странным названием «Исследования, изыскания, разработки и практическое использование германской атомной бомбы».

В этом необычном документе вместе с показаниями интернированных членов Уранового клуба приводятся свидетельства командира экипажа бомбардировщика «Ханкель 111» Ганса Цинссера, который принимал участие в испытаниях неких «сверхмощных фугасных бомб» в начале октября 1944 года. Согласно полетному заданию он должен был наблюдать последствия применения «оружия возмездия», совершая облет эпицентра на расстоянии десяти километров. По словам пилота, сначала он увидел слепящую вспышку взрыва, затем машину встряхнуло сильной ударной волной, и над землей возникло многокилометровое грибовидное облако. Ко всему прочему возникли очень сильные электромагнитные помехи, нарушившие радиосвязь.

Итак, 24 августа 1944 года Геринг на основе прямого указа Гитлера от 19 июня 1944 года «О концентрации исследований по новым типам вооружения» издал приказ о проведении полной реорганизации атомных научных исследований. С этого момента все без исключения работы «Уранового проекта» должны были проводиться под полным руководством Научного штаба Объединения специальных военных исследований Имперского исследовательского совета. В эту структуру под сопредседательством Геринга и Гиммлера входили несколько специальных отделов под руководством крупнейших ученых.

Структурные изменения коснулись и общей стратегии выполнения «Уранового проекта», так, новые исследовательские центры согласно указаниям Гиммлера стали размещать вблизи крупных концентрационных лагерей, таких как Освенцим, где был построен гигантский завод по производству синтетического каучука. Однако, несмотря на то что там трудились тысячи квалифицированных специалистов и десятки тысяч заключенных концлагеря, а само производство потребляло электричества больше, чем один промышленный район Берлина, ни в одном документе ведомства Шпеера не зафиксирован выпуск конечного продукта этого громадного производства.

По мнению Фаррелла, это был промышленный комплекс по разделению изотопов урана. Он удачно располагался неподалеку от чешских и германских урановых рудников и источников электроэнергии – гидроэлектростанций, необходимых для изотопной сепарации. К тому же этот каучуковый комбинат был связан сетью автобанов и железнодорожных путей с Нижней Силезией, где предположительно находилось несколько подземных центров для сборки ядерных боеприпасов.

Все это ставит под сомнение многие «канонические» истории о том, что с начала 1944 года, когда военные действия перенеслись на территорию Германии, никакие проекты реорганизации «Уранового проекта» уже не могли дать положительного результата, а лишь усилили общую неразбериху в ядерных исследованиях.

Здесь в качестве примера чаще всего приводятся разногласия между творческими коллективами Гейзенберга – Вирца и Позе – Рексера, яростно споривших об оптимальной конфигурации урановой «начинки» ядерных котлов. При этом группа Гейзенберга якобы безрассудно отстаивала «пластинчатый» вариант, а группа Позе – «стержневой». В конечном итоге из-за близости к руководству Уранового клуба победил Гейзенберг, бессмысленно использовав в своих опытах последние ресурсы Рейха: свыше 2 тонн урана и почти 3 тонны тяжелой воды. А к этому времени производство тяжелой воды фактически прекратилось, поскольку союзная авиация полностью разбомбила последнего производителя этого продукта – комбинат «ИГ Фарбениндустри» в Лейне.

Подобная бесконечная череда неудач и блужданий по тупиковым направлениям выглядит искусственно, поэтому еще Роберт Юнг взял на себя смелость озвучить идею об «интеллектуальном сопротивлении нацизму» под руководством Гейзенберга. Как уже говорилось, это во многом противоречит позиции самого Гейзенберга, что он и не преминул высказать в письме Юнгу. В следующем издании своей книги «Ярче тысячи солнц» Юнг опубликовал письмо Гейзенберга, но оставил в нем только общую часть положительного отзыва о своем произведении.

На общем фоне неудач немецких физиков необычно выглядит просочившаяся в Лондон информация о большом достижении в ноябре 1943 года ученых из лаборатории Боте и Фюнфера, в присутствии Гейзенберга успешно запустивших урановый котел с графитным отражателем, содержащим 1,25 тонны урана, 1,5 тонны тяжелой воды и 10 тонн сверхчистого графита, окружавшего кадмиевые стержни. Это позволило эффектно контролировать и регулировать цепную реакцию, хотя профессор Вирц считал этот ядерный котел экспериментальным и субкритическим, со сравнительно небольшим коэффициентом размножения нейтронов.

В январе 1944 года группа профессора Вирца успешно испытала новый реактор с использованием кубиков урана. Но тут из Имперского исследовательского совета поступило срочное предписание к эвакуации персонала и оборудования в небольшое местечко Хайгерлох, расположенное в 15 км к западу от Хехингена. Хорошо зарекомендовавший себя урановый котел предполагалось разместить в заброшенной каменной штольне. В начале февраля Вирц, Герлах и Дибнер с колонной грузовиков, перевозивших уран, графит, тяжелую воду и оборудование, прибыли на новое место дислокации.

Здесь мнение о подходящем месте для лаборатории разделилось. В последние годы войны в Урановом клубе бурлили нешуточные страсти, что мало напоминает часто рисуемую картину самороспуска этой организации в начале 1944 года.

В альтернативной истории Уранового клуба весна 1944 года также занимает важное место, поскольку именно в этот период вроде бы начались лихорадочные приготовления к серийному производству ядерных боеприпасов. Для этого был построен специальный подземный завод в самом сердце Рура, куда стали стекаться готовые материалы и комплектующие из других центров «Уранового проекта». Считается, что на строительство были брошены огромные ресурсы рабочей силы, не менее 100 тыс. заключенных, которых предполагалось методически уничтожать по мере выполнения плана работ. На основании подобных альтернативных исторических реконструкций обычно делается вывод, что уже к концу 1944 года могла быть получена первая серийная атомная бомба.

Когда подобные соображения впервые наиболее аргументированно высказал Фаррелл, на него обрушился шквал критики, среди которой выделялся вопрос: если Гитлер еще в 1944 году обладал А-бомбой, почему она не была использована в военных действиях, ход которых приобретал для Германии все более угрожающий характер?

Судя по всему, после краха операции «Валькирия» 20 июля 1944 году всем здравомыслящим политикам стало очевидно, что капитуляция Германии неизбежна и представляет лишь вопрос времени. Скорее всего, применение ядерного оружия вряд ли смогло бы радикально изменить ход военных действий, но Гитлера после «заговора генералов» ничто уже не могло остановить.

Между тем американский исследователь Гэри Хайленд предполагает, что первые А-бомбы поступили в распоряжение личного отряда СС Гиммлера где-то в начале 1945 года. Он считает, что первый ядерный боезаряд был изготовлен в декабре 1944 года, а в январе еще восемь, и последний в апреле, перед самой капитуляцией Германии. Все эти десять ядерных зарядов, по версии американского историка, находились в полном распоряжении Гиммлера, который всячески дезинформировал Гитлера. Возможно, он докладывал, что в серийных образцах из-за спешки и новизны технологии выявились некие дефекты, а может быть, в канцелярию фюрера поступала неправдивая информация о степени готовности объекта «Локки» к военному применению, ведь в последние месяцы существования Третьего рейха Гитлер уже не мог проверять всю исходившую от СС информацию.

«Алсос» в переводе с греческого означает «роща», и историки до сих пор теряются в догадках, почему генерал-майор Лесли Гровс, военный директор инженерного района Манхэттен, или «Манхэттенского проекта», назвал так европейскую секретную миссию по поиску следов «Уранового проекта» и участников Уранового клуба. Гровс, как военный руководитель американских разработок ядерного оружия, прекрасно понимал, что впечатляющие успехи Красной армии на европейском театре военных действий вполне могут привести к тому, что многие немецкие технологии и научно-инженерный персонал попадут в зону советской оккупации со всеми вытекающими последствиями. Подобное развитие событий могло бы серьезно поколебать предполагаемую американскую монополию на ядерное оружие.

Организацию миссии Гровс поручил бывшему сотруднику службы безопасности «Манхэттенского проекта» Борису Пашу, а научным руководителем назначил известного физика Сэмюэла Гаудсмита, который впоследствии подробно описал все события в книге «Миссия Алсос».

Многие детали этой операции американских спецслужб долгие годы держались в глубоком секрете и их, конечно же, не найти в книге Гаудсмита. И даже сегодня вокруг тех давних поисков немецких ядерных секретов много неясного, что заставляет некоторых военных историков снова и снова обращаться к событиям 1944–1945 годов на освобожденных территориях Западной Европы.

Итак, группа «Алсос» была сформирована в 1944 году, в преддверии высадки англо-американцев в Нормандии. Половину миссии составляли профессиональные военные разведчики, а половину – ученые-атомщики, уже успевшие поучаствовать в «Манхэттенском проекте». Главной задачей миссии был сбор информации и всяческих материалов с оборудованием из «Уранового проекта».

Миссия имела неплохое материально-техническое обеспечение и весьма широкие полномочия, определяемые мандатом министра обороны США Генри Стимсона, который обязывал всех и каждого оказывать группе всяческое содействие. Особые отношения связывали главу миссии полковника Паша с главнокомандующим союзными войсками Дуайтом Эйзенхауэром, который лично получил инструкции из Вашингтона о необходимости учитывать в планировании военных операций интересы миссии «Алсос», то есть направлять удары в первую очередь на те районы, где могли бы находиться немецкие ядерные боеприпасы.

Первая часть миссии сложилась не очень удачно. Прибыв в освобожденный Неаполь, команда Бориса Паша принялась за допрос нескольких плененных офицеров итальянских ВМС, которые заявили о том, что им якобы известно нечто о секретных немецких исследованиях. Пашу сразу же удалось установить, что сами итальянцы никакого отношения к «Урановому проекту» не имели и лишь пересказывали различные слухи о немецком «чудо-оружии», спрятанном где-то в горах Тироля. Затем Пашу и его группе удалось найти бывшего итальянского атташе ВВС в Берлине. Этот офицер, майор Марио Каспере, легко пошел на контакт и подробно рассказал все, что знал о разработке немецкого «оружия возмездия». В основном бывший атташе также пересказал слухи, распространявшиеся среди дипломатического корпуса, однако он привел и довольно интересный факт о том, что к производству тяжелой воды в Норвегии подключилась известная немецкая компания IG Farben. Кроме этих сведений, миссии не удалось выяснить ничего конкретного о каналах поступления радиоактивной руды и ее обогащении.

Миссия «Алсос-2» была организована гораздо лучше, в нее вошла группа ученых под началом Гаудсмита, хорошо представлявших, что именно нужно искать на руинах поверженной Германии. 9 августа 1944 года команда «Алсос» прибыла во Францию и расположилась в городке Неввиль. Одними из главных целей были намечены научно-исследовательские группы Жолио, Гейзенберга и Хоутерманса, что говорило о крайне низкой информированности англо-американской разведки о действительных исполнителях «Уранового проекта».

24 августа миссия вошла в освобожденный Париж, и Гаудсмит нашел профессора Жолио в его университете. Французский ученый оказался странно немногословным и лишь кратко подтвердил сведения о том, что «Урановый проект» закончился полным крахом. Эта загадка молчания Жолио, очень много знавшего о действительных успехах членов Уранового клуба, разрешилась много лет спустя. Тогда, принудительно покинув пост комиссара по атомной энергетике за свои левые убеждения, он рассказал о своих усилиях направить все известное ему об «Урановом проекте» на возрождение ядерной программы Франции. В то же время «Манхэттенский проект» всегда представлялся Жолио зловещей затеей Вашингтона и поддерживающего его Лондона. За все время пребывания группы Гаудсмита в Париже до него доходили смутные, но угрожающие слухи: в Лейпциге произошел взрыв «урановой бомбы», в горных районах Баварии отмечены странные вспышки по ночам. Все это могло указывать на то, что немцы не то очень близки к созданию атомного оружия, не то уже создали его.

Таким образом, миссия «Алсос», не достигнув особых успехов в Париже, кроме огромного количества слухов и домыслов об «оружии возмездия», в роли которого выступали и «концентрированные радиевые лучи», и «потоки эманации радона», и даже некие «атомные снаряды-ракеты», решила направиться в Бельгию. То, что происходило потом, до сих пор скрыто завесой тайны. Говорят, Пашу и Гаудсмиту все-таки удалось найти в Париже и Брюсселе какую-то очень ценную информацию. По крайней мере, с ноября Эйзенхауэр стал получать странные указания из Вашингтона: занять тот или иной населенный пункт без всякой связи с общей логикой военных действий. Вполне возможно, инициаторами этих требований в конечном счете оказались люди, связанные с атомным проектом и получавшие информацию напрямую от группы «Алсос».

Была в активе «Алсос» и весьма неоднозначная операция по отношению к союзническому долгу. Когда советские войска уже вели бои в пригородах Берлина, на Эхинген и Хайгерлох стремительно надвигались французские танки генерала Леклерка, миссия спешно ринулась во французскую зону оккупации. Так, небольшая моторизованная ударная группа без боя вступила в Эхинген и Хайгерлох, успев за часы до прибытия французских войск захватить группу немецких ядерщиков. В подземной атомной лаборатории американцы нашли работающий урановый котел и, спешно загасив его, тут же взорвали.

Весной 1945 года действия миссии «Алсос» заметно активизировались, и в ходе Рурской операции союзных войск ученые и разведчики следовали вместе с авангардом наступавших войск, стремясь захватить как можно больше участников Уранового клуба. Решающие события пришлись на первую половину апреля, когда группа «Алсос» интернировала много ведущих немецких исследователей из «Уранового проекта», включая Гейзенберга, Гана и Дибнера.

В итоговых официальных документах миссии, рассекреченных в конце 50-х годов прошлого века, доказывалось, что союзники во многом превосходили «Урановый проект» еще в самом начале 40-х годов. Причиной этого Гаудсмит и его подчиненные считали то, что по сравнению с «Манхэттенским проектом» лаборатории, руководимые членами Уранового клуба, всегда испытывали сильную нужду в материально-техническом и сырьевом обеспечении. Таким образом, миссия «Алсос» в заключительной аналитической справке привела экспертную оценку: Германия в принципе не могла добиться успеха, не имея достаточных человеческих, материальных и инженерных ресурсов для производства атомных боеприпасов.

Все данные выводы вроде бы подтверждали и результаты операции британской разведки под названием «Ипсилон». За несколько месяцев сотрудникам миссии удалось найти многих участников Уранового клуба, а также некоторые документы и оборудование. Наиболее видные немецкие ученые были переправлены в небольшое английское местечко Фарм-Холл. Там Гейзенберг, Ган и Вейцзеккер вместе со своими коллегами стали невольными участниками операции «Ипсилон». Помещения, где располагались интернированные участники Уранового клуба, были буквально нашпигованы прослушивающей аппаратурой, так что все материалы их бесед и дискуссий немедленно попадали в ФБР, а оттуда к Гровсу.

Еще один довольно сомнительный аргумент краха «Уранового проекта» высказал Гаудсмит в своей знаменитой монографии, опубликованной в 1947 году. В ней содержится далеко не бесспорный вывод о том, что главной причиной неудач Уранового клуба была невозможность развития научно-технического прогресса в условиях тоталитаризма. Правда, уже в то время некоторые военные аналитики указывали, что подобное утверждение звучит несколько странно на фоне уникальных достижений немецких ученых и инженеров в области бронетанковой техники, жидкостных ракетных двигателей и реактивной авиации.

Следующие доводы «официальной» версии касаются планов «блицкрига», предполагающего молниеносную победу тем же оружием, с которым была начата Вторая мировая война. Поэтому все исследования, которые находились лишь в начальной стадии разработки, не представляли для нацистского правительства никакого интереса. Ученые использовались как обычный людской ресурс, и несколько тысяч высококвалифицированных исследователей, включая специалистов в области атомной физики и химии, были еще в начале войны призваны в армию.

Сотрудники миссии «Алсос» демонтируют части атомного реактора в Хайгерлохе. Здесь интернированными немецкими учеными осуществлялись последние попытки произвести цепную реакцию

Недостаток внимания бонз Третьего рейха к атомным исследованиям выразился и в отсутствии финансирования, так, еще Гернек и Юнг указывали, что совокупный бюджет «Уранового проекта» вряд ли превышал 10 млн долларов против 2 млрд американских ассигнований.

Конечно, полностью игнорировать достижения немецких ядерщиков не решаются даже самые рьяные критики «Уранового проекта», вынужденные под давлением неоспоримых фактов признать, что в конечном итоге Урановый клуб наверняка бы создал А-бомбу. В то же время руководители Третьего рейха во время Нюрнбергского процесса намеренно вводили в заблуждение союзников, например, Шпеер на вопрос, как далеко зашли в Германии работы по созданию атомного оружия, ответил: «Нам потребовалось бы еще год-два, чтобы расщепить атом». (Между тем атом впервые был расщеплен еще в начале 30-х годов англичанами в Кавендишской лаборатории.)

Противоречат официальной версии отсталости «Уранового проекта» и ставшие известными еще миссии «Алсос» факты о том, что немецким физикам удалось очень точно измерить важнейшие параметры пробегов и захвата медленных и быстрых нейтронов в различных материалах, а также правильно оценить критическую массу урана-235. К тому же еще в конце 30-х годов несколько металлургических компаний в Германии досконально освоили технологию производства металлического урана высокой чистоты. В то же время начались исследования различных методов обогащения урана-235 и появились различные модели установок по разделению изотопов, включая мощные ультрацентрифуги. Была значительно улучшена технология получения тяжелой воды и начато производство графита реакторной чистоты, а также построено несколько ускорителей элементарных частиц – циклотронов.

Группа Гейзенберга с самого начала «Уранового проекта» предложила сразу несколько схем перспективных урановых котлов, среди которых были размножительный бридерный реактор и реактор на тяжелой воде, не требующий обогащения природного урана. Кроме того, немецкие ученые самостоятельно открыли плутоний и теоретически обосновали его способность к делению под действием тепловых нейтронов. В это трудно поверить, но, судя по всему, были даже начаты работы по освоению энергии термоядерного синтеза и созданию термоядерной бомбы.

В своей нашумевшей книге «Бомба Гитлера. Тайная история испытаний немецкого ядерного оружия» историк Райнер Карлш предполагает, что к концу войны в рамках «Уранового проекта» удалось не только изготовить не менее пяти ядерных боеголовок, но и испытать их в полевых условиях.

В связи с этим сторонники альтернативной истории «Уранового проекта» часто приводят судьбу фельдмаршала Моделя, который якобы покончил жизнь самоубийством после того, как его войска попали в Рурский котел. Историки едины во мнении, что подобный поступок был совершенно не характерен для полководца, обладавшего очень энергичным волевым характером и всегда готовым сражаться до последнего солдата ради победы над врагом. Модель мог бы погибнуть с оружием в руках, отбиваясь от американцев, но никак не капитулировать перед ними, пустив себе пулю в лоб. Скорее всего, ему помогли уйти из жизни. Одной из причин этого события мог быть не только отказ капитулировать перед наступающими американскими войсками, но и попытка применить в сложившейся безвыходной ситуации атомное оружие в боевых действиях. И то, и другое было для Гиммлера абсолютно неприемлемо, и он постарался, чтобы по достигнутым договоренностям немецкие А-бомбы попали за океан.

Впрочем, вполне может быть, что дорога через Атлантику была довольно опасной и эта опасность исходила от вечного врага Гиммлера – Бормана. Именно Борман нес ответственность за эвакуацию многих ценностей, награбленных нацистами, включая «золото партии» и наиболее секретные открытия, сделанные немецкими учеными. Естественно, что в перечень эвакуированного могли входить и документы Уранового клуба, подкрепленные действующими моделями А-бомб. Непримиримая позиция Бормана относительно «крыс, бегущих с тонущего корабля рейха» была хорошо известна, поэтому не стоит удивляться, что остатки «волчьих стай» из немецких подводных лодок, долгое время терроризировавших трансатлантическое судоходство, в апреле 1945 года получили особый приказ торпедировать несколько выделенных транспортных конвоев.

Что послужило мотивом для подобного странного приказа, ведь до окончания войны оставались считаные дни, доподлинно неизвестно, но в очередной исторической реконструкции можно предположить, что людям Бормана стало известно о предательстве Гиммлера, и они получили приказ всячески препятствовать передаче ядерного боезапаса американцам. Вначале у них ничего не получилось, тогда было принято решение торпедировать весь конвой с атомным оружием.

Так возникла легенда о ядерном взрыве посреди Атлантики, полностью уничтожившем транспортный конвой союзных войск, вывозящий некие ценные трофеи с европейского театра военных действий. Могли ли детонировать ядерные боеприпасы? Ответ, скорее всего, будет отрицательным, тем более что дальнейший ход событий вовсе не подтверждает уничтожение немецких А-бомб. Более вероятно, что агенты Гиммлера сами устроили показательную демонстрацию действия ядерного боезапаса, использовав некое инициирующее цепную реакцию устройство с часовым механизмом.

Ирвинг, как самый ортодоксальный приверженец гипотезы существования объекта «Локки», ссылается на интервью, взятое Юнгом, но почему-то не вошедшее в его книгу, у одного из самых активных участников Уранового клуба, выдающегося немецкого физика Отто Гана. По словам профессора Гана, продвижению «Уранового проекта» сильно мешали люди из СС, реквизировавшие для своих нужд значительное количество радиоактивных материалов, включая остродефицитный металлический уран и сверхчистый графит. Однако в официальных версиях, озвученных в своих книгах Юнгом, Гаудсмитом и Лэппом, эти сведения почему-то не нашли места.

Тем более, очень мало исследована роль в «Урановом проекте» таинственного института СС «Аненербе». Практически весь архив института исчез самым загадочным образом, но сохранились внешние документы о поставках в адрес «Аненербе» радиоактивных материалов, тяжелой воды и графита, что не позволяет усомниться в направлении проводимых там исследований. Это во многом объясняет и странные показания многих бывших участников Уранового клуба, которые хотя и намекают на параллельные разработки атомного проекта под контролем СС в рамках «Аненербе», но тут же уверенно заявляют, что из этого исследования не могло появиться ничего стоящего…