Никто в целом свете не способен закатить такую грандиозную вечеринку или устроить такой замечательный праздник, как моя Мэри. Ей нравится не хлопотать, а блистать, подобно драгоценному камню. И она великолепно справляется. На губах улыбка, глаза сияют, звонкий смех придает глубину даже самым плоским шуткам. Когда Мэри встречает гостей на пороге, каждый чувствует себя куда более привлекательным и умным, чем он есть. Сверх этого Мэри не делает ничего, большего от нее и не требуется.

К моему возвращению весь дом Хоули излучал ощущение праздника. От люстры до картин протянулись гирлянды разноцветных пластиковых флажков, ими же были украшены балясины.

– Ты не поверишь! – воскликнула Мэри. – Эллен раздобыла их на заправочной станции «Эссо». Джордж Сэндоу одолжил!

– Что празднуем?

– Все! Нам есть чем гордиться!

Не знаю, слышала она про Дэнни Тейлора или нет. Если и слышала, то решила отстранить его от участия в нашем празднике. Само собой, я его тоже не звал, однако он слонялся где-то поблизости. Конечно, позже мне придется пойти и встретиться с ним, но приглашать внутрь я его не стал.

– Можно подумать, премию получила Эллен, – сказала Мэри. – Гордится так, будто сама выиграла конкурс. Погляди, какой торт она испекла! – На вершине высокого белого торта красовалась надпись красными, зелеными, желтыми и синими буквами: «Герой». – На ужин будет жареный цыпленок под соусом и с потрошками и картофельное пюре, несмотря на то что сейчас лето!

– Неплохо, дорогая, неплохо. А где юная знаменитость?

– Знаешь, он изменился. Пошел принять ванну и переодеться к ужину.

– Воистину сегодня день чудес, моя сивилла! Скоро выяснится, что мул произвел на свет жеребенка и в небе появилась новая комета. Ванна перед ужином, подумать только!

– Тебе тоже не мешало бы переодеться. Я припасла бутылку вина, и, хотя торжество у нас чисто семейное, может быть, ты скажешь тост или речь? – Мэри буквально наводнила весь дом ощущением праздника. Неожиданно для себя я помчался наверх мыться, чтобы поскорее примкнуть к веселью.

Проходя мимо комнаты Аллена, я постучал, услышал бурчание и вошел.

Он стоял напротив зеркала, держа в руках ручное зеркальце, и разглядывал свой профиль. Чем-то черным, вероятно тушью Мэри, он нарисовал тонкие усики, подвел брови и загнул кончики кверху, придав им дьявольский изгиб. Когда я вошел, Аллен улыбался своему отражению умудренной, циничной улыбкой. И он надел мой галстук-бабочку в горошек. При виде меня он ничуть не смутился.

– Репетирую номер, – поведал он и опустил зеркальце.

– Сын, в этой суматохе я и не сказал, как сильно тобой горжусь.

– Это… ну, это всего лишь начало.

– Признаться, не думал, что ты сможешь написать хотя бы не хуже нашего президента. И удивлен я не меньше, чем обрадован. Когда ты представишь свое эссе миру?

– В воскресенье, в четыре тридцать, причем по всем каналам. Я полечу в Нью-Йорк. За мной пришлют отдельный самолет.

– Ты хорошо подготовился?

– Выступлю как надо. Это всего лишь начало.

– По мне, так больше похоже на финал, ведь ты вошел в пятерку лучших.

– Передача по всем каналам, – повторил он и принялся стирать усики куском ваты. К своему удивлению, я увидел у него в руках косметичку с тенями, гримом и кольдкремом.

– Столько всего случилось с нами в последнее время. Ты ведь знаешь, я купил магазин?

– Да уж! Я слышал.

– Так что, когда снимем флажки и мишуру, мне понадобится твоя помощь.

– Как это – помощь?

– Я тебе уже говорил, мне понадобится твоя помощь в магазине.

– Ничего не выйдет, – бросил он и принялся разглядывать в зеркальце свои зубы.

– Что значит – не выйдет?

– В паре передач я буду гостем программы, потом телешоу «Угадай, кто я!» и «Таинственный гость». Затем еще новая мозголомная викторина для подростков под названием «Тин-Твистер». Может, даже получится прочесть свой очерк со сцены под музыку. Сам видишь, мне совершенно некогда. – Он выдавил из баллончика какую-то липкую штуку и втер в волосы.

– Значит, с карьерой ты уже определился?

– Как я уже сказал, это только начало.

– Сегодня вечером я не буду спускать с цепи псов войны. Поговорим потом.

– До тебя пытался дозвониться какой-то дядя с «Эн-Би-Си». Наверное, по поводу контракта, ведь я пока несовершеннолетний.

– Как насчет школы, сын мой?

– Кому она нужна, если есть контракт?

Я быстро прикрыл дверь. В ванной я включил холодную воду, выстудил пылающую кожу и плоть, чтобы погасить клокочущую ярость. И вышел, сияя чистотой и благоухая духами Мэри, уже вполне владея собой. Незадолго до ужина Эллен присела на подлокотник моего кресла, потом перекатилась мне на колени и обняла обеими руками.

– Люблю тебя, – сказала она. – Разве не здорово? И разве Аллен не чудо? Он будто для этого и рожден! – И это девочка, которую я считал крайне эгоистичной и склонной к подлостям.

Перед тортом я сказал тост в честь юного героя, пожелал ему удачи и добавил:

– Зима тревоги нашей позади, к нам с солнцем Йорка лето возвратилось!

– Это Шекспир, – узнала Эллен.

– Да, моя глупышка, но из какой пьесы, кто это сказал и когда?

– Откуда мне знать? – буркнул Аллен. – Я же не ботан.

Я помог отнести посуду на кухню. Мэри сияла как ни в чем не бывало.

– Не раздражайся, – сказала она. – Он отыщет верный курс. С ним все будет в порядке. Прошу, будь к нему терпимее.

– Буду, моя непорочная курочка.

– Тебе звонили из Нью-Йорка. Думаю, по поводу Аллена. Разве не здорово, что за ним пришлют самолет? Никак не свыкнусь, что ты владелец магазина. Я знаю… Весь город твердит, что ты станешь мэром!

– Не стану.

– Ну, я слышала это дюжину раз.

– Я заключил сделку, из-за которой не смогу быть мэром. Мне нужно прогуляться, моя дорогая. У меня встреча.

– Боюсь, скоро я пожалею, что ты уже не продавец. Раньше вечера ты проводил дома. Вдруг тебе снова позвонят?

– Подождут.

– Не хотят они ждать. Поздно вернешься?

– Не знаю. Как пойдет.

– Разве не грустно вышло с Дэнни Тейлором? Плащ возьми.

– Конечно.

В холле я надел шляпу и под влиянием порыва прихватил нарваловую трость Старого Шкипера, стоявшую в слоновьей ноге. Позади меня внезапно возникла Эллен.

– С тобой можно?

– Не сегодня.

– Люблю тебя!

Я пристально посмотрел дочери в глаза.

– И я тебя люблю. Принесу тебе сокровищ, есть особые предпочтения?

Она хихикнула.

– Пойдешь с тростью?

– Возьму для самозащиты. – Я сделал выпад, будто закрученная спиралью кость была мечом.

– Надолго уходишь?

– Не очень.

– Зачем тебе трость?

– Для красоты, похвальбы, угрозы, страха, удовлетворения остаточной потребности ходить с оружием в руках.

– Я тебя дождусь. Можно подержать в руках ту розовую штуку?

– Ни за что на свете, мой навозный цветочек!.. Розовую штуку? Ты имеешь в виду талисман? Конечно, можно.

– Что такое талисман?

– Посмотри в словаре. Знаешь, как пишется?

– Та-лес-ман.

– Нет, та-лис-ман.

– Лучше ты скажи!

– Лучше посмотри сама, тогда точно запомнишь.

Она раскинула руки, крепко меня обняла и быстро отпустила.

Вечер был сырой и вязкий, насыщенный влагой воздух достиг консистенции куриного бульона. Вокруг прятавшихся среди густой листвы фонарей на Вязовой улице сияли туманные ореолы.

Мужчина работающий редко видит мир при дневном свете. Неудивительно, что новости и мнения о нем он получает от своей жены. Она знает, что случилось и кто что сказал, но она процеживает все через свою женскую сущность, в связи с чем большинство работающих мужчин видят дневной мир глазами женщин. Ночью же магазин или контора закрываются, и пробуждается к жизни мир мужчины.

Крученый бивень нарвала удобно лежал в руке, тяжелая серебряная рукоятка была отполирована ладонью Старого Шкипера.

Давным-давно, когда я жил в дневном мире, чрезмерном для меня[40], я прилег бы на траву. Лицом вниз, близко-близко к зеленым стеблям, я стал бы одним целым с муравьями, тлей и мокрицами, больше не колосс. В буйных травяных джунглях я забывался и обретал мир в душе.

Теперь в ночи меня потянуло в Старую гавань и в мое Место, где неизменный мир циклов жизни и времени, приливов и отливов сгладит все мои изъяны.

Проходя мимо «Формачтера», я мельком взглянул на свой магазин с зелеными шторами. Перед пожарной частью в патрульной машине сидел толстяк Вилли – лицо раскраснелось, пот градом.

– Снова рыскаешь, Ит?

– Ну да.

– Ужасно жаль Дэнни Тейлора. Славный был парень.

– Ужасно, – кивнул я и поспешил прочь.

По улицам кружило несколько машин, пешеходов не было. Никто не отважился гулять по такой жаре.

Я повернул у мемориала и направился к Старой гавани, где горели якорные огни нескольких яхт и рыболовных судов. На углу улицы Порлок мелькнул чей-то силуэт и двинулся мне навстречу, по походке и осанке я сразу узнал Марджи Янг-Хант.

Она остановилась передо мной, не давая шанса пройти мимо. Некоторые женщины способны выглядеть свежо даже в жаркую ночь. Вероятно, благодаря беззаботно развевающейся ситцевой юбке.

– Думаю, ты искал меня, – сказала она, поправив и без того аккуратную прядку волос.

– С чего ты взяла?

Она взяла меня под руку и настойчиво повела вперед.

– Такие меня и ищут. Я сидела в «Формачтере». Увидела, как ты идешь, и подумала, что ты хотел бы меня увидеть, поэтому обежала вокруг квартала и выскочила тебе навстречу.

– Откуда ты знала, где я пойду?

– Почувствовала. Слушай, как стрекочут цикады, – будет еще жара и никакого ветра. Не волнуйся, Итан, скоро мы уйдем в тень. Если хочешь, пошли ко мне. Я налью тебе выпить – высокий холодный бокал от высокой горячей женщины.

Я позволил ей увлечь меня в аллею, заросшую бирючиной. У самой земли пылали ярко-желтые цветочки.

– Вот и мой домик – чертоги наслаждения над гаражом.

– Почему ты решила, что я ищу тебя?

– Меня или кого-нибудь вроде меня. Видел когда-нибудь корриду, Итан?

– Однажды в Арле, сразу после войны.

– Мой второй муж любил корриду и брал меня с собой. Думаю, бои быков – для мужчин, которым не хватает храбрости, но они о ней мечтают. Если ты видел хоть один бой, то поймешь. Помнишь, как после игры с плащом бык пытается убить того, кого и в помине нет?

– Да.

– Помнишь, как он приходит в замешательство, иногда просто стоит и ждет непонятно чего? И тогда нужно дать ему лошадь, иначе у него сердце разорвется. Ему нужно вонзить свои рога во что-нибудь плотное, иначе его боевой дух умрет. Я как та лошадь. И мужчины ко мне приходят соответствующие – сбитые с толку, озадаченные. Вонзят в меня свой рог – и вот она, маленькая победа. Они снова могут вернуться к мулетам и эспадам[41].

– Марджи!

– Погоди. Пытаюсь найти ключ. Понюхай, как пахнет жимолость!

– Но ведь я одержал победу!

– Неужели? Зацепил рогом плащ и растоптал?

– С чего ты взяла?

– Просто я знаю, когда мужчина ищет меня или другую Марджи. Осторожно, ступеньки узкие. Не ударься головой. Так, вот выключатель – видишь? Чертоги наслаждения, мягкий свет, мускуса запах – вглубь океана, где солнца нет[42].

– По ходу дела, ты настоящая ведьма.

– Конечно, ведьма! Бедная, жалкая ведьма в захолустном городишке. Садись туда, к окну. Я включу фальшивый ветер. Сперва схожу и, что называется, переоденусь во что-нибудь более подходящее, потом принесу тебе высокий холодный бокал топлива.

– Ты хорошо его знала?

– Частично. Ту часть мужчины, которую может узнать только женщина. Иногда это его лучшая часть, но не всегда. Таков был и Дэнни. Он мне доверял.

Комната была как памятный альбом других комнат, как обрывки и отголоски чужих жизней. Вентилятор у окна тихонько гудел.

Вскоре Марджи вернулась в синей струящейся хламиде и в облаке парфюма. Я вдохнул аромат, и она сказала:

– Не бойся. При Мэри я этим одеколоном не пользовалась. На, выпей. Я лишь ополоснула стакан тоником, так что это чистый джин. Позвени льдинками – покажется, что напиток холодный.

Я выпил его разом, будто пиво, и почувствовал, как по плечам и рукам разлилось сухое тепло, по коже побежали мурашки.

– Именно то, что тебе надо, – заметила она.

– Похоже на то.

– Я сделаю из тебя храброго быка, пободаешь меня и поймешь: ты победил. Вот что надо настоящему быку.

Я уставился на свои руки в многочисленных царапинах и порезах от открывания ящиков и коробок, на свои не очень чистые ногти.

Она взяла с дивана мою трость из бивня нарвала.

– Надеюсь, она тебе не понадобится, чтобы распалять свою поникшую чувственность.

– Ты теперь мой враг?

– Я, нью-бэйтаунская любодейка, – твой враг?! – Я молчал так долго, что она встревожилась. – Не торопись. У тебя вся жизнь, чтобы найти ответ. Сейчас принесу еще выпить.

Я взял у нее из рук полный бокал; мои губы и рот так пересохли, что пришлось отхлебнуть, прежде чем я смог заговорить, и голос получился сиплый.

– Чего ты хочешь?

– Может, я настроилась на любовь.

– С мужчиной, который любит свою жену?

– Мэри? Ты ее не знаешь.

– Я знаю, что она нежная, милая и немного беспомощная.

– Беспомощная? Да она крепче армейского ботинка! После того как твой мотор развалится на части, ее хватит еще надолго. Она как чайка, парящая в потоках воздуха и не утруждающая себя даже крылом махнуть!

– Неправда.

– Случись большая беда, и ты сгоришь дотла, а она легким ветерком промчится мимо.

– Чего ты хочешь?

– Разве ты не будешь ко мне подкатывать? Разве ты не хочешь выбить свою злость бедрами о старую добрую Марджи?

Я опустил полупустой бокал на столик сбоку, она метнулась к нему змеей, подняла, подставила под него пепельницу и вытерла мокрый след рукой.

– Марджи, я хочу тебя понять.

– Черта с два! Ты хочешь понять, что я думаю о твоих свершениях.

– Я не узнаю, чего ты хочешь, пока не пойму, кто ты есть.

– Ну, теперь верю. Вот тебе экскурсия – всего за доллар. Тур по Марджи Янг-Хант с ружьем и фотоаппаратом. Я была славной, умненькой девочкой и посредственной танцовщицей. Встретила «мужчину в возрасте», выскочила замуж. Он меня не любил, он был в меня влюблен. Славная умненькая девочка получила все на блюдечке. Танцевать мне не особо нравилось, и мне чертовски не нравилось работать. Когда я его бросила, он настолько растерялся, что даже не включил в мировое соглашение пункт о прекращении выплаты алиментов в случае моего вступления в новый брак. Я вышла замуж за другого и устроила ему такой ураган страстей, что долго он не протянул. Чек приходил первого числа каждого месяца целых двадцать лет. Двадцать лет я палец о палец не ударила, только подарки от воздыхателей получала. Самой не верится, что прошло столько времени. И я больше не славная девочка.

Она сходила в кухоньку и взяла три кубика льда, бросила в свой стакан и налила сверху джина. Бормочущий вентилятор принес запах с отмели, обнажившейся во время отлива.

– Ты заработаешь кучу денег, Итан.

– Знаешь про сделку?

– Даже благороднейшие из римлян – те еще подонки.

– Продолжай.

Она сделала широкий жест и смахнула стакан, кубики льда отскочили от стены, как игральные кости.

– На прошлой неделе героя-любовника хватил удар. Когда он остынет, чеков уже не будет. Я старая, ленивая, и мне страшно. Тебя я припасла на всякий случай, но я тебе не доверяю. Ты можешь нарушить правила. Снова стать порядочным. Говорю же, я боюсь!

Я встал и обнаружил, что ноги налились тяжестью – не дрожат, а просто как не мои.

– И чего ты от меня хочешь?

– Марулло тоже был моим другом.

– Ясно.

– Разве ты не хочешь лечь со мной в кровать? Я хороша. Все так говорят.

– Для этого мне пришлось бы тебя возненавидеть.

– Поэтому я тебе и не доверяю.

– Давай что-нибудь придумаем. Я ненавижу Бейкера. Попробуй захомутать его.

– Фу, что за выражения! Ты совсем не пьешь.

– Я пью, когда есть что отметить.

– Бейкер знает, что ты сделал с Дэнни?

– Да.

– И как он к этому отнесся?

– Нормально отнесся. Но теперь я не рискнул бы поворачиваться к нему спиной.

– Должно быть, Альфио рискнул повернуться спиной к тебе.

– Что ты имеешь в виду?

– Так, догадки. Хотя готова держать пари, что я права. Не бойся, я ему не скажу. Марулло мне друг.

– Пожалуй, я понял: ты специально нагнетаешь обстановку, чтобы меня спровоцировать. Марджи, твой меч – игрушечный!

– Думаешь, я не знаю, Ит? И все же я полагаюсь на свое чутье.

– Не хочешь поделиться предчувствием?

– Почему бы и нет. Готова спорить на что угодно: сперва за тебя примутся все десять поколений Хоули, потом ты сам начнешь хлестать себя мокрой веревкой и посыпать раны солью!

– Даже если так, какая тебе от этого выгода?

– Тебе понадобится друг, чтобы выговориться, а я единственная на всем белом свете, кому ты сможешь открыться. Тайна – дело ужасно одинокое, Итан. И это обойдется тебе практически даром – так, небольшой процент.

– Думаю, мне пора.

– Пей свой джин.

– Не хочу.

– Не ударься головой, когда будешь спускаться, Итан.

Я спустился до середины, и она меня догнала.

– Ты специально оставил свою трость?

– Господи, нет, конечно!

– Возьми. Я подумала, прощальный подарок…

Пошел дождик, в ночи сильнее запахло жимолостью. Ноги были как ватные, так что трость пригодилась.

На сиденье рядом с толстяком Вилли лежал рулон бумажных полотенец, чтобы вытирать струящийся пот.

– Держу пари, я знаю, кто она.

– Еще бы.

– Послушай, Ит, тут тебя разыскивал какой-то тип – большущий «крайслер», личный шофер.

– Чего хотел?

– Не знаю. Спрашивал, не видел ли я тебя. Я не раскололся!

– С меня подарок на Рождество, Вилли.

– Слушай, Итан, а что у тебя с ногами?

– В покер играл. Ноги затекли.

– А-а, бывает. Если увижу того типа, сказать ему, что ты пошел домой?

– Передай, чтобы завтра заглянул в магазин.

– «Крайслер-империал». Здоровая дура, длинная, как товарный вагон.

Старина Джои стоял на тротуаре перед «Формачтером», вид имел вялый и поникший.

– Я-то думал, ты подался в Нью-Йорк.

– Слишком жарко. Не смог собраться с силами. Заходи и выпей со мной, Итан. Я в миноре.

– Слишком жарко, чтобы пить, Морфи.

– Даже пиво не будешь?

– От пива мне становится еще жарче.

– Вот так всегда! Отпахал в банке и ни пойти некуда, ни поговорить не с кем!

– Тебе стоит жениться.

– Тогда поговорить будет не с кем вдвойне!

– Пожалуй, ты прав.

– Да, я чертовски прав! Нет никого более одинокого, чем женатый мужчина.

– А ты откуда знаешь?

– Видел. И сейчас на такого смотрю. Пожалуй, куплю пивка и отправлюсь к Марджи Янг-Ханг. Она часов не наблюдает.

– Вряд ли она в городе, Морфи. Она вроде сказала моей жене, что уезжает в Мэн, пока не спадет жара.

– Черт бы ее побрал! Раз ее нет, то бармен в плюсе. Поведаю ему пару печальных эпизодов из одной растраченной на пустяки жизни. Он ведь тоже все мимо ушей пропускает. Пока, Ит. Иди с богом! Так прощаются в Мексике.

Нарваловая трость застучала по тротуару, подчеркивая мое недоумение, почему же я солгал Джои. Марджи болтать не станет, чтобы не испортить себе всю игру. Она не станет вынимать чеку из гранаты. Почему – не знаю.

Свернув с Главной улицы на Вязовую, я заметил припаркованный возле дома Хоули «крайслер», больше смахивающий не на товарный вагон, а на катафалк. Он был черный и не блестящий из-за капель дождя и грязных маслянистых брызг, что бывают от езды по автострадам. На габаритных огнях стояли матовые стекла.

Наверное, было уже очень поздно. Окна в спящих домах на Вязовой улице не горели. По дороге я промок и наступил в лужу. При ходьбе туфли смачно чвакали.

За запотевшим стеклом сидел мужчина в шоферской фуражке. Я остановился рядом с монстром на колесах, постучал по стеклу, и оно опустилось с электрическим писком. В лицо дохнуло неестественным холодком кондиционированного воздуха.

– Я Итан Хоули. Вы меня искали? – В полумраке блеснули зубы, на которые упал свет уличного фонаря.

Дверь распахнулась, и из машины вылез стройный, одетый с иголочки мужчина.

– Я из компании «Данскем, Брок и Швин», телевизионное подразделение. Мне нужно с вами поговорить. – Он бросил взгляд на водителя. – Только не здесь. Может, войдем в дом?

– Пойдемте. Думаю, все уже спят. Если будете говорить тихо…

Он последовал за мной по мощеной дорожке посреди размокшего газона. В холле горел оставленный на ночь свет. По пути я сунул трость в подставку из слоновьей ноги.

В гостиной я зажег лампу возле своего большого продавленного кресла.

В доме было тихо, но мне почудилось в этой тишине что-то недоброе и нервное. Я бросил взгляд на лестницу и выходившую на площадку дверь спальни.

– Похоже, дело у вас важное, если приехали так поздно.

– Да.

Теперь я его разглядел. Зубы были его визитной карточкой, однако резко контрастировали с уставшими и настороженными глазами.

– Мы не хотим выносить это на публику. Год выдался трудный, как вы знаете. Сперва катастрофа с викторинами, потом шумиха вокруг откатов на радио и слушания в Конгрессе. Смотреть нужно буквально за всем. Трудное время.

– Лучше переходите к делу.

– Вы читали очерк своего сына «Я люблю Америку»?

– Нет, не читал. Он хотел сделать мне сюрприз.

– Ему это удалось. Не понимаю, почему мы не спохватились раньше, но так уж вышло. – Он протянул мне синюю папку. – Прочтите там, где подчеркнуто.

Я опустился в кресло и открыл папку. Внутри лежали листы, напечатанные то ли на пишущей машинке, то ли на новом типографском станке тем же шрифтом, и все поля были исчерканы черным карандашом.

«Я люблю Америку». Итан Аллен Хоули II.

«Что есть отдельный человек? Атом, почти невидимый без увеличительного стекла, точка на поверхности вселенной, доля секунды по сравнению с необозримой, не имеющей ни начала, ни конца вечностью, капля воды в бездонных глубинах, что испаряется и уносится ветром, песчинка, что вскоре соединится с прахом, из которого произошла. Неужели создание столь мелкое, ничтожное, бренное, недолговечное выступит против становления великой нации, что пребудет в веках, разве выступит оно против последующих поколений, которые произойдут из наших чресел и будут жить до скончания этого мира? Так устремим же взоры на свою страну, обретем достоинство чистых и бескорыстных патриотов и спасем нашу страну от грозящих ей опасностей! Чего мы стоим, чего стоит человек, который не готов пожертвовать собой во имя своей страны?»

Я перелистал страницы, черные отметки были повсюду.

– Узнаете откуда?

– Нет. Что-то знакомое, вроде написано в прошлом веке.

– Так и есть. Генри Клей, речь 1850 года.

– А остальное? Тоже из Клея?

– Нет, отрывки из разных мест – немного из Дэниела Уэбстера, немного из Джефферсона и, да поможет мне Бог, фрагмент Второй инаугурационной речи Линкольна. Понятия не имею, как мы такое пропустили. Наверное, дело в том, что работ были тысячи. Слава богу, вовремя спохватились! После проблем с викторинами, Ван Дореном и прочим только этого нам не хватало.

– Для ребенка – странная манера написания.

– Понятия не имею, как такое случилось. Если бы не открытка, никто бы и не понял.

– Открытка?

– Почтовая открытка с видом на Эмпайр-стейт-билдинг.

– Кто отправитель?

– Аноним.

– Откуда отправлена?

– Из Нью-Йорка.

– Дайте посмотреть.

– Мы храним ее за семью замками на случай проблем. Вы ведь не станете создавать нам проблемы?

– Чего вы хотите от меня?

– Забудьте обо всем, словно ничего и не было. Мы готовы спустить дело на тормозах.

– Такое забыть трудно.

– Черт, я не о том, просто держите рот на замке и не создавайте нам проблем! Год выдался паршивый. Да еще эти выборы – чего только не выплывает наружу по ходу дела.

Я закрыл синюю папку и отдал ему:

– Со мной у вас проблем не будет.

Он сверкнул белыми, как жемчужины, зубами:

– Так я и знал! Я им говорил. Я собрал о вас сведения. У вас хорошая репутация, вы из уважаемой семьи…

– Не пора ли вам?

– Вы должны знать, что я понимаю ваши чувства.

– Спасибо. А я – ваши. То, что можно скрыть, не существует вовсе.

– Не хочу оставлять вас в таком настроении. Я специализируюсь на связях с общественностью. Давайте как-нибудь утрясем этот вопрос. Мы можем предложить вашему сыну именную стипендию или еще что-нибудь достойное…

– Неужели порок устроил забастовку ради повышения оплаты труда? Нет, просто уходите сейчас же, прошу вас!

– Мы как-нибудь утрясем этот вопрос.

– Я в вас не сомневаюсь.

Я проводил его, вернулся в кресло, выключил свет и стал слушать звуки моего дома. Он стучал как сердце, хотя, вероятно, это и было биение моего сердца и скрипы старого дома. Я решил пойти к шкафчику и взять талисман, уже поднялся и…

Раздался треск и скулеж, будто заржал испуганный жеребенок, потом быстрые шаги в холле и тишина. Я зачвакал мокрыми ботинками по ступенькам. Вошел в комнату Эллен, включил свет. Она свернулась в клубок под одеялом, голову спрятала под подушку. Я попытался ее поднять, но дочь вцепилась крепко, пришлось дернуть посильнее. Из уголка рта Эллен сочилась кровь.

– В ванной поскользнулась.

– Вижу. Сильно болит?

– Нет, не очень.

– Другими словами, меня это не касается.

– Я не хотела, чтобы его посадили в тюрьму!

Аллен сидел на краю кровати в одних трусах. Глаза у него были как у загнанной в угол мыши, готовой из последних сил кинуться на веник.

– Стукачка поганая!

– Ты все слышал?

– Я слышал, что устроила эта стукачка!

– Как насчет того, что устроил ты?

Загнанная в угол мышь ощерилась.

– Ну и что? Все так делают. Подумаешь, не повезло – с кем не бывает!

– Ты действительно так считаешь?

– Ты что – газет не читал? Так живут все без исключения, почитай газеты! Чем проповедовать тут мне, лучше газеты полистай! Сам-то небось тоже не святой, ведь все так живут! Не собираюсь отдуваться за других. И плевать мне на все, кроме этой поганой стукачки!

Обычно Мэри просыпается медленно, но сейчас она не спала. Наверное, даже не засыпала. Она сидела в комнате Эллен, на краешке кровати. В свете уличного фонаря ее было хорошо видно, по лицу пробегали тени листьев. Она была как скала, огромная гранитная скала посреди быстрины. Марджи права. Она крепка, как армейский ботинок, неподвижна, несгибаема, надежна.

– Ты идешь спать, Итан?

Значит, она тоже слушала.

– Нет, моя дорогая-любимая.

– Снова уходишь?

– Да, пойду прогуляюсь.

– Тебе бы выспаться. На улице дождь. Тебе так нужно уйти?

– Да. Есть одно место. Я должен туда сходить.

– Плащ возьми. Не забудь, как раньше.

– Да, дорогая.

Целовать ее я не стал. Не смог из-за свернувшейся клубочком фигуры под простыней. Но я тронул ее за плечо, провел рукой по лицу и почувствовал, что она крепка, как армейский ботинок.

Я отправился в ванную за пачкой бритвенных лезвий.

В холле я открыл шкаф, чтобы взять плащ, как велела Мэри, и услышал шорох, возню и топот. Ко мне бросилась всхлипывающая Эллен, уткнула в мою грудь окровавленный нос и крепко обхватила обеими руками, прижав мои локти к бокам. Она дрожала всем своим маленьким тельцем.

Я взял ее за челку и приподнял голову к свету.

– Возьми меня с собой!

– Не могу, глупышка. Пойдем на кухню, я тебя умою.

– Возьми меня с собой! Ведь ты не вернешься!

– Ты чего, лапуля? Конечно, вернусь. Я всегда возвращаюсь. А ты иди в кровать и отдохни. Станет полегче.

– Ты не возьмешь меня?

– Там, куда я иду, детей не пускают. Ты же не хочешь стоять на улице в ночнушке?

– Не уходи!

Она снова вцепилась в меня, гладила по рукам, по бокам, сунула сжатые в кулаки руки в мои карманы, и я испугался, что она найдет лезвия. Эллен всегда любила ласкаться, обниматься и неизменно меня удивляла. Вдруг она разжала руки, отступила назад с высоко поднятой головой и посмотрела на меня спокойными, без слез глазами. Я поцеловал ее грязную щечку и почувствовал на губах вкус подсохшей крови. И тогда я повернулся к двери.

– Разве ты не возьмешь свою трость?

– Нет, Эллен. Не сегодня. Иди спать, дорогая. Иди спать.

Удрал я быстро. Наверное, я удирал от нее и от Мэри. Я слышал, как она спускалась по лестнице размеренным шагом.