Меня всегда поражали люди, которые говорят, что им некогда думать. Я, к примеру, способен думать о нескольких вещах сразу. Могу взвешивать овощи, обмениваться приветствиями с покупателями, ссориться или нежничать с Мэри, справляться с детьми, и все это совершенно не препятствует непрерывному процессу обдумывания, размышления, домысливания. Наверняка так могут все. Возможно, нехватка времени – это отсутствие желания думать.

В незнакомой, неизведанной стране, в которую я попал, у меня, пожалуй, и не было другого выбора. Подступали вопросы, требующие ответа. Мир этот был для меня совершенно нов, и я ломал голову над теми материями, что его старожилы давно уразумели и перестали о них задумываться еще в детстве.

Я считал, что могу запустить процесс и управлять им на каждом повороте, даже остановить, если потребуется. Теперь же во мне росла пугающая уверенность, что процесс способен стать вещью в себе, почти личностью с собственными целями и средствами, вполне независимой от своего создателя. И еще одна тревожная мысль не давала мне покоя. Запустил ли я этот процесс сам – или же просто не стал ему сопротивляться? Возможно, привел его в движение я, но в то же время он тащил меня за собой. Будто я очутился на длиннющей улице, где нет ни перекрестков, ни развилок, ни выбора.

Вопрос выбора стал главным испытанием. Что такое моральные принципы? Просто слова? Достойно ли судить своего отца за слабость, если он проявлял лишь щедрость души и наивную убежденность в том, что остальные люди столь же щедры? Никто не толкал его в яму, он сам в нее свалился. Безнравственно ли обирать упавшего? Как видно, нет.

Вокруг Нью-Бэйтауна неспешно стягивалось кольцо окружения, и затеяли это люди достойные. Если все получится, их будут считать не бесчестными, а ловкими. Если вмешается фактор, которого они не учли, – будет ли это безнравственно или непорядочно? Полагаю, зависит от того, добьется этот «фактор» успеха или нет. Для подавляющего большинства успех не бывает плохим. Помню, когда Гитлер беспрепятственно и триумфально продвигался вперед, многие порядочные люди искали и находили в нем скрытые добродетели. Муссолини заставил поезда ходить точно по расписанию, Виши сотрудничал с врагом ради Франции, а Сталин, кем бы он ни был, тоже действовал решительно. Сила и успех – выше любых моральных принципов, выше критики. Выходит, дело не в том, что́ ты делаешь, а ка́к ты это делаешь и как называешь. Есть ли в людях, в самой глубине души, предохранительное устройство, способное остановить или наказать за проступок? Не похоже. Наказание настигает лишь в случае неудачи. По сути, если преступник не пойман, то и преступления никакого нет. В результате запланированных для Нью-Бэйтауна перестановок некоторые пострадают, некоторые даже погибнут, однако начатый процесс это не остановит.

Постигнув и приняв схему развития событий, я четко видел свой путь и лежащие впереди опасности. Что изумляло больше всего, так это самостоятельное зарождение замыслов – одно вырастало из другого, кусочки головоломки складывались. Я смотрел, как процесс развивается, и лишь легонько его направлял.

То, что я сделал и еще планировал сделать, я предпринял с полным осознанием того, что мне это чуждо, но необходимо, как стремена необходимы для того, чтобы взобраться на рослую лошадь. Если ты уже в седле, то стремена не нужны. Может, этот процесс мне не остановить, однако начинать следующий я не стану. Не хочу и не буду больше жителем этой мрачной и опасной страны. К трагедии седьмого июля я не имею ни малейшего отношения. Процесс запустил не я, зато я могу его предугадать и воспользоваться им.

Один из древнейших и наиболее часто опровергаемых мифов – убеждение, что мысли человека отражаются у него на лице, что глаза – зеркало души. Ничего подобного. В глазах можно увидеть лишь болезнь, неудачу или отчаяние, которые также являются разновидностями болезни. Существуют исключительные люди, способные видеть вглубь, чувствовать перемену или слышать тайный сигнал. Думаю, моя Мэри перемену заметила, но истолковала ее неверно, зато Марджи Янг-Хант… Впрочем, она ведьма, и это меня тревожит. Мне кажется, она одновременно умна и обладает колдовской силой, что тревожит вдвойне.

Я был уверен, что Бейкер уедет на праздники, вероятно, после обеда в пятницу перед Четвертым июля. Чтобы возыметь должное действие на выборы, буря разразится в пятницу или в субботу, поэтому вполне логично предположить, что Бейкер захочет убраться подальше. Разумеется, мне до этой встряски дела нет. Для меня это лишь упражнение в предвидении, однако все же придется предпринять ряд мер в четверг, на случай его более скорого отъезда. Мое субботнее мероприятие настолько точно выверено, что я мог бы проделать необходимые действия с закрытыми глазами. Я испытывал не страх, а лишь толику волнения, как актер перед выходом на сцену.

В понедельник, двадцать седьмого июня, Марулло заявился, едва я успел открыть магазин. Он с любопытством осмотрел полки, кассовый аппарат, холодильник, заглянул в складское помещение. Судя по его лицу, он видел это все впервые в жизни.

– Собираешься куда-нибудь на Четвертое июля? – спросил я.

– С чего ты взял?

– Ну, на праздники уезжают все, кто может себе это позволить.

– Вон что! И куда же мне ехать?

– А куда ездят остальные? В горы Катскилл, да хоть в Монток на рыбалку. Тунец пришел.

Сама мысль о том, чтобы сражаться с тридцатифунтовой рыбой, отдалась болью в его измученных артритом руках; он согнул их в локтях и поморщился.

Я едва не спросил, когда он собирается в Италию, но это было бы уже слишком. Я подошел к нему и осторожно взял за правый локоть.

– Альфио, – сказал я, – ты совсем спятил! Почему не съездишь в Нью-Йорк к лучшему врачу? Наверняка есть способ покончить с болью.

– Не верю я им.

– Чего тебе терять? Поезжай! Попробуй.

– Тебе-то какое дело?

– Никакого. Только я уже кучу лет работаю на одного дурного сукиного сына! И если старому прохвосту-итальяшке больно, я чувствую ту же боль. Ты приходишь, скрючиваешь руки, и в результате я битый час не могу разогнуться сам!

– Тебе меня жалко?

– Нет, черт побери! Я умасливаю тебя ради прибавки к жалованью.

Марулло уставился на меня глазами гончей; белки покраснели, темно-коричневая радужка по цвету почти слилась со зрачком.

– Ты хороший парень, – сказал он.

– Сильно на это не рассчитывай!

– Хороший парень! – выпалил Марулло и, будто смутившись проявления чувств, выскочил из магазина и побрел прочь.

Я взвешивал три фунта стручковой фасоли для миссис Дэвидсон, когда Марулло снова ворвался в магазин. Он остановился в дверях и крикнул:

– Бери мой «понтиак»!

– Чего?!

– Поезжай куда-нибудь на воскресенье и понедельник!

– Не могу, не на что и не на чем.

– Свози детей отдохнуть! Бери «понтиак», гараж я предупредил. Бак полный!

– Погоди-ка.

– Пошел к черту! Свози детей отдохнуть!

Он швырнул в меня бумажный шарик, упавший между стручками фасоли. Миссис Дэвидсон смотрела, как Марулло несется по улице прочь. Я поднял зеленый комок – три двадцатидолларовые купюры, сложенные в плотный квадратик.

– Что это с ним?

– Итальянцы легко возбудимы.

– Да уж, и деньгами швыряются направо и налево.

До конца недели он не появился, так что все прошло как надо. Прежде он никогда не уезжал, не предупредив меня. Такое чувство, словно стоишь и смотришь на парад, прекрасно зная, что будет дальше, но все равно не можешь оторваться.

«Понтиака» я не ожидал. Марулло никому не давал свою машину. Чудны́е настали времена. Некая внешняя сила взялась управлять событиями, и они сгрудились подобно скоту, который ведут по погрузочному желобу. Наоборот тоже бывает. Порой внешняя сила отклоняет тебя от выбранного курса и сводит все усилия на нет, как бы тщательно ты все ни запланировал. Думаю, именно поэтому люди верят в удачу или в невезение.

В четверг, тридцатого июня, я проснулся, как всегда, в жемчужно-сером преддверии рассвета, который в середине лета наступает довольно рано. Кресло и комод виднелись сгустками темноты, картина на стене – легким намеком. Редко когда на рассвете не поднимается бриз, и белые занавески трепетали на ветру, словно живые.

Какое удовольствие зависнуть между двумя мирами – слоистыми небесами сна и бренными подпорками яви. Я сладко потянулся, ощущая приятное покалывание во всем теле. Будто за ночь кожа стянулась, и утром приходится напрягать мышцы и растягивать ее до обычного размера, в чем заключается некое саднящее удовольствие.

Сперва я обратился к запомнившимся снам и пролистал их, словно утреннюю газету, в поисках чего-нибудь интересного или полезного. Потом исследовал грядущий день в поисках того, что пока не случилось. Далее я воспользовался методикой, усвоенной от лучшего командира, которого я знал. Чарли Эдвардс, майор средних лет, пожалуй, уже староватый для боевого офицера, зато вояка отменный. У него была большая семья – красавица жена и четверо детей-погодков, и сердце его непрерывно болело бы от любви и тоски по ним, позволь он себе такую роскошь. Чарли рассказал мне, как он справляется. Делая свое смертельно опасное дело, он не мог отвлекаться на любовь к близким и расщеплять внимание, вот он и выработал метод. Поутру, если только его не подняли по тревоге, он раскрывал разум и сердце для своей семьи. Словно вынимал каждого из них из застекленного шкафчика, вспоминал, как они выглядят, гладил, целовал и убирал обратно; в конце он с ними прощался и захлопывал дверцу. На все про все уходило полчаса, если у него выдавалась такая возможность, и потом ему не надо было думать о них в течение дня. Он мог посвятить себя полностью, не разрываясь между разумом и чувствами, своей работе – убийству людей. Лучший офицер, которого я знал. Я попросил разрешения использовать его метод, и он позволил. Когда он погиб, все, о чем я мог подумать, – жизнь он прожил хорошую и насыщенную. Жил в свое удовольствие, насладился любовью, исполнил свой долг – разве многим удается такое хотя бы отчасти?

Метод майора Чарли я использую нечасто, но в такой день, как этот вторник, мне потребуется все мое внимание, поэтому, едва занялся рассвет, я посетил членов моей семьи, подобно майору Чарли.

Начал я в хронологическом порядке с поклона тетушке Деборе. Ее назвали в честь Деборы, судьи народа Израилева, и я читал, что судьи тогда были предводителями войск. Пожалуй, она вполне соответствовала своему имени. Моя двоюродная бабка могла бы командовать армиями. Ей удавалось распоряжаться целыми когортами мыслей. Я перенял от нее умение черпать радость в учении без всякой явной выгоды. Несмотря на свою суровость, она испытывала ненасытную жажду знаний и не считала достойными своего внимания тех, в ком этой жажды не было. Я отвесил ей почтенный поклон. Старому Шкиперу достался призрачный поклон, моему отцу – кивок. Я даже отдал должное зияющему провалу в прошлом – своей матери. Она умерла рано, и на месте нее осталась лишь пустота.

Одно меня беспокоило. Контуры тетушки Деборы, Старого Шкипера и отца расплывались, хотя обычно виделись мне четко, словно на фотографии. Что ж, вероятно, старые воспоминания блекнут, как и старые дагерротипы – задний фон наступает, поглощая изображения на переднем плане. Нельзя же держать их в памяти вечно.

Следующей должна была идти Мэри, но я отложил ее на потом.

Я перешел к Аллену. Мне не удалось вспомнить его лицо в детстве – радостное и восхищенное, убедившее меня в совершенстве человеческой природы. Он появился таким, каким стал, – угрюмым, чванливым, обидчивым, отчужденным и замкнувшимся в боли и растерянности своего взросления, поре жестокой и мучительной, когда ты набрасываешься на любого близкого человека, в том числе и на самого себя, словно пес, угодивший в капкан. Даже перед моим мысленным взором он не смог выбраться из своего плачевного состояния, и я отложил его в сторону, сказав только: я знаю. Я помню, каково это, и ничем не могу тебе помочь. Никто не может. Я лишь могу тебе сказать, что это закончится. Но ты не поверишь. Иди с миром, иди с моей любовью, хотя сейчас мы друг друга на дух не переносим.

При виде Эллен меня охватила радость. Она будет красива, даже красивее своей матери, потому что, когда ее лицо окончательно сформируется, на нем проявится сдержанная властность тетушки Деборы. Перепады настроения, жестокие шутки, нервозность – все это неотъемлемые составляющие женщины, которая будет прекрасна и любима. Я знаю, ведь я видел, как она ходила во сне и прижимала к еще не развившейся груди розовый талисман, какой она выглядела взрослой и счастливой. Талисман, что так дорог мне, дорог и Эллен. Возможно, именно Эллен унаследует и передаст потомкам все, что есть во мне непреходящего. И я мысленно обнял ее, а она осталась верна себе и пощекотала мне ухо, и засмеялась. Моя Эллен. Моя дочь.

Я повернул голову к Мэри, спящей и улыбающейся во сне. Она всегда лежит справа от меня, чтобы в любой момент положить голову мне на плечо, и моя левая рука остается свободной для ласки.

Несколько дней назад я порезался изогнутым ножом для фруктов, на подушечке указательного пальца теперь твердый бугорок. Я осторожно провел восхитительную линию от уха до плеча средним пальцем – достаточно ласково, чтобы не напугать, и достаточно твердо, чтобы не пощекотать. Мэри, как всегда, глубоко вздохнула и тихонько застонала от удовольствия. Некоторые возмущаются, когда их будишь, только не моя Мэри. Она просыпается навстречу новому дню с предвкушением чего-то хорошего. И я стараюсь чем-нибудь ее порадовать, чтобы ожидания ее не обманулись. Для таких случаев я и придерживаю сюрпризы и потом извлекаю их из своих запасов, вот как сейчас.

Глаза ее открылись, еще затуманенные сном.

– Уже пора? – спросила она и взглянула в окно, чтобы увидеть, насколько рассвело. Над комодом висит картина: деревья, озеро и маленькая корова, стоящая в воде. С кровати уже можно было различить ее хвост – значит, день наступил.

– Я принес тебе радостную весть, моя летающая белочка!

– Не может быть!

– Я когда-нибудь тебе лгал?

– Возможно.

– Ты в достаточной мере пробудилась, чтобы услышать радостную весть?

– Нет.

– Тогда придержу ее на потом.

Она повернулась на левый бок, и на ее мягкой плоти пролегла глубокая складка.

– Ты столько шутишь! Будто собрался залить цементом лужайку…

– Нет, не собрался.

– Или решил завести сверчковую ферму…

– Нет. Как вижу, ты помнишь мои старые нереализованные планы.

– Придумал новую шутку?

– Это нечто столь странное и чудесное, что тебе понадобится как следует постараться, чтобы поверить.

Глаза ее прояснились, вокруг готовых рассмеяться губ собрались мелкие складочки.

– Рассказывай!

– Помнишь нашего знакомого итальяшку по имени Марулло?

– Вот так раз… Да ты опять шутишь!

– Сейчас все узнаешь. Пресловутый Марулло ненадолго уехал из города.

– Куда же?

– Не сказал.

– Когда вернется?

– Перестань меня сбивать! Этого он тоже не сказал. Дело вот в чем: он сначала предложил, а потом, несмотря на мои возражения, и приказал взять его машину и отправиться на выходные в путешествие!

– Ты меня разыгрываешь!

– Стал бы я тебе лгать, чтобы ты потом расстроилась?

– Но почему?!

– Понятия не имею. Могу лишь заверить, начиная клятвой бойскаута и заканчивая папской присягой, что обитый норковым мехом «понтиак» с полным баком чистейшего горючего ожидает ваше высочество!

– Куда же нам отправиться?

– А вот это, моя козявочка, решать тебе. Можешь посвятить планированию весь сегодняшний день, и завтрашний, и даже субботу.

– Но ведь понедельник – тоже выходной. Получается два полных дня!

– Именно.

– Разве мы можем себе это позволить? Придется жить в мотеле или еще где-нибудь.

– Можем – не можем, какая разница? У меня есть заначка!

– Глупыш, знаю я все твои заначки. Поверить не могу, что он одолжил нам свою машину!

– Я тоже, тем не менее это факт.

– Помнишь, как он принес конфеты на Пасху?

– Наверно, старческое.

– Интересно, чего он добивается?

– Не пристало моей жене так рассуждать! Может, он хочет, чтобы мы его любили.

– У меня теперь тысяча дел!

– Еще бы. – Ее мысли бульдозером ринулись разравнивать груды открывшихся перспектив. Я знал, что потерял внимание Мэри и вряд ли получу его назад, и это было хорошо.

За завтраком, еще до второй чашки кофе, она успела перебрать и отвергнуть половину мест для отдыха в восточной Америке. За последние годы бедняжке выпадало не слишком много развлечений.

– Хлоя, – объявил я, – придется потрудиться, чтобы завладеть твоим вниманием. Мне предложили сделать выгодную инвестицию. Нужно еще немного твоих денег. Первое вложение себя вполне оправдало.

– Мистер Бейкер в курсе?

– Это его идея.

– Тогда бери. Подпиши чек.

– Не хочешь узнать, сколько именно?

– Вряд ли.

– Не хочешь узнать, во что я вкладываюсь? Количественные показатели, плату за перевозку, графики, предполагаемую прибыль, налоговые вычеты и все такое прочее?

– Все равно ничего не пойму.

– Еще как поймешь!

– Ну, мне не хочется понимать.

– Неудивительно, что тебя называют Лисой с Уолл-стрит. Твой холодный как лед, острый и твердый как алмаз, деловой ум пугает меня до чертиков!

– Мы едем отдыхать! – воскликнула она. – Мы едем отдыхать на целых два дня!

Разве можно не любить такую женщину, разве можно ею не восхищаться?

– Кто эта Мэри – кто она? – пропел я, собрал бутылки из-под молока и отправился на работу.

Хотелось поболтать с Джои, просто так, ни о чем, но то ли я припозднился, то ли он вышел слишком рано. Когда я повернул на Главную, он уже заходил в кофейню. Я последовал за ним и сел на табурет рядом.

– Тебе удалось и меня пристрастить к местному кофе, Джои.

– С добрым утром, мистер Хоули. Кофе здесь неплохой.

Я поздоровался с моей школьной подружкой:

– С добрым утром, Энни!

– Становишься постоянным клиентом, Ит?

– Похоже на то. Мне чашечку черного кофе.

– Чернее не бывает.

– Черного как отчаяние.

– Чего?

– Черного, говорю.

– Отыщешь в нем хоть каплю белизны, Ит, получишь другой.

– Как дела, Морф?

– Все то же, только хуже.

– Махнемся работами?

– Да с удовольствием, особенно перед такими длинными выходными.

– Проблемы не у тебя одного. Продуктами сейчас многие запасаются.

– Пожалуй. Об этом я как-то не подумал.

– Припасы для пикника: маринованные огурчики, сосиски и, боже упаси, зефир. У вас, значит, тоже аврал?

– Четвертое июля выпадает на понедельник, погода хорошая – шутишь? И что самое страшное: наш вседержитель намылился отдохнуть в горах от дел праведных.

– Бейкер?

– Ну не Джеймс же Г. Блейн?!

– Хочу с ним увидеться. Точнее, мне нужно его повидать.

– Что ж, поймай, если сможешь. Он скачет, как четвертак в бубне.

– Джои, я могу принести сэндвичи прямо на твой боевой пост.

– Пожалуй, и придется тебя попросить.

– В этот раз за кофе плачу я.

– Ладно.

Мы вместе перешли через дорогу и свернули в проулок.

– Видок у тебя скверный, Джои.

– Еще бы. Устал я от чужих денег. На выходные у меня назначено любовное свидание, а я, скорее всего, настолько выдохнусь, что не сподоблюсь. – Он сунул обертку от жвачки в замок, зашел, сказал: – Увидимся! – и закрыл дверь.

– Джои! – окликнул я, снова открывая дверь. – Сэндвич принести?

– Нет, спасибо, – ответил он из слабо освещенного, пахнущего мастикой помещения. – Может, в пятницу. А вот в воскресенье – точно.

– Разве вы не закрываетесь в обед?

– Говорил же тебе: банк закрывается, Морфи работает.

– Если что – зови.

– Спасибо… Спасибо, мистер Хоули.

В тот день мне нечего было сказать моему воинству на полках, кроме как «С добрым утром, джентльмены. Вольно!». За пару минут до девяти я уже облачился в передник, вооружился метлой и вышел убирать тротуар.

Бейкер настолько точен, что того и гляди затикает, в груди у него наверняка есть пружина, как в часах. Восемь пятьдесят шесть, пятьдесят семь – и вот он идет по Вязовой улице, восемь пятьдесят восемь – переходит дорогу, восемь пятьдесят девять – уже у стеклянных дверей, где его встречаю я с метлой наперевес.

– Мистер Бейкер, я хочу с вами поговорить.

– С добрым утром, Итан. Подождешь немного? Входи.

Я последовал за ним и увидел то, о чем говорил Джои, – религиозную церемонию. Когда стрелка часов дошла до цифры девять, они буквально встали по стойке «смирно». Огромная стальная дверь щелкнула и зажужжала. Джои набрал секретный код и повернул колесо, открывавшее задвижку. Святая святых распахнулась, Бейкер прошествовал вдоль строя салютовавших ему денег. Я стоял за ограждением, словно смиренный прихожанин, наблюдающий за святым таинством.

Бейкер повернулся ко мне.

– Ну, Итан. Что я могу для тебя сделать?

– Хочу поговорить с вами с глазу на глаз, – тихо сказал я, – а магазин оставить не на кого.

– Это так срочно?

– Боюсь, что да.

– Тебе нужен помощник.

– Знаю.

– Загляну, если выдастся минутка. Есть новости про Тейлора?

– Пока нет. Но я забросил пару удочек.

– Ладно уж, попытаюсь выкроить минутку.

– Спасибо, сэр! – Я точно знал, что он придет.

Так и случилось – не прошло и часа, как он появился и подождал, когда уйдут покупатели.

– Так в чем дело, Итан?

– Мистер Бейкер, врач, адвокат и священник обязаны соблюдать профессиональную тайну. А как с этим у банкиров?

Он улыбнулся.

– Ты хоть раз слышал, чтобы банкир обсуждал дела клиента?

– Нет.

– Что ж, спроси как-нибудь – увидишь. Кроме того, я твой друг, Итан.

– Знаю. Совсем дерганый я стал. Сколько лет без отдыха.

– При чем тут отдых?

– Выложу все как есть, мистер Бейкер. Марулло влип!

Он придвинулся ко мне.

– В каком смысле?

– Точно не знаю, сэр. Думаю, речь идет о нелегальном въезде в страну.

– Откуда ты знаешь?

– Он сам сказал, буквально пару слов.

Его мысли тут же заметались, выхватывая кусочки головоломки и собирая их воедино.

– Продолжай. Дело идет к депортации?

– Боюсь, что да. Мистер Бейкер, он всегда ко мне хорошо относился. Я ни за что не смог бы ему навредить!

– Прежде всего, ты должен самому себе, Итан. Что он предлагает?

– Не то чтобы предлагает… Выражался он сумбурно и витиевато, но кое-что я уловил. Если удастся собрать по-быстрому тысяч пять наличкой, то магазин – мой.

– Похоже, он решил сделать ноги, однако наверняка ты не знаешь.

– Да я ни в чем не уверен!

– Значит, в пособничестве тебя вряд ли обвинят. Он ведь не сказал тебе ничего определенного.

– Нет, сэр.

– Тогда с чего ты решил, о какой сумме идет речь?

– Все просто, сэр. Именно столько у нас и есть.

– Ты сможешь выторговать его за меньшую сумму?

– Вероятно, да.

Мистер Бейкер окинул магазин оценивающим взглядом.

– Если ты не ошибся, то вполне можешь поторговаться.

– С этим у меня не очень.

– Ты знаешь, я не люблю сделок в обход закона. Давай я переговорю с ним сам.

– Он уехал.

– Когда вернется?

– Не знаю, сэр. Заметьте, я просто предположил, что Марулло заглянет, и, будь у меня наличка, он мог бы пойти на сделку. Он ведь ко мне хорошо относится, сэр.

– Знаю.

– И мне бы очень не хотелось злоупотреблять его добротой.

– Магазин он может продать кому угодно. И легко получить за него тысяч десять.

– Выходит, напрасно я надеялся.

– Мыслить надо широко! Своя рубашка ближе к телу.

– Скорее, рубашка Мэри. Ведь это ее деньги.

– Так и есть. Что же ты задумал?

– Вы сможете помочь мне с составлением договора? Сумму и дату пока указывать не будем. Деньги я, пожалуй, сниму в пятницу.

– Почему именно в пятницу?

– Ну, я могу только гадать, но он говорил: на выходные все уезжают. Вот я и решил, что он тогда и появится. Разве у него нет счета в вашем банке?

– Клянусь богом, нет! Недавно снял все деньги. Сказал, покупает акции. Я ничего и не заподозрил, потому что он и раньше так делал и всегда возвращал больше, чем брал. – Банкир вперился в глаза очередной Мисс Рейнгольд[32] на красочном плакате на холодильнике, однако оставил ее веселый призыв без ответа. – Ты ведь понимаешь, что можешь на этом крупно погореть?

– В каком смысле?

– В-первых, он может продать его полудюжине разных лиц, а вторых – не исключено, что магазин заложен-перезаложен. Ты ведь не станешь проводить юридическую проверку.

– Я мог бы попробовать узнать в канцелярии округа. Знаю, как вы заняты, мистер Бейкер! Я злоупотребляю вашим дружеским отношением к роду Хоули. К тому же вы единственный из моих друзей, кто разбирается в таких вещах.

– Я позвоню Тому Ватсону насчет прав собственности. Черт возьми, Итан, время крайне неподходящее! Завтра вечером я уезжаю. Если он и правда проходимец, то влипнешь ты по уши. И обдерут тебя как липку!

– Наверное, зря я это затеял… Господи, мистер Бейкер, я так устал быть продавцом в чужом магазине!

– Я не сказал, что надо сдаваться. Я сказал, что ты рискуешь.

– Мэри была бы счастлива, если бы магазин стал моим. Однако вы правы. Рисковать ее деньгами не следует. Похоже, мне стоит вызвать федералов.

– Тогда ты лишишься преимущества!

– Почему?

– Если его депортируют, он все продаст через агента, и магазин обойдется куда дороже, чем ты сможешь себе позволить. Ведь ты не знаешь наверняка, решил он бежать или нет. Как же ты сообщишь об этом федералам, если не уверен? Ты даже не знаешь, на крючке он или нет.

– И то правда.

– Кстати говоря, ты о нем вообще ничего не знаешь. Все, что у тебя есть, – смутные догадки, верно?

– Верно.

– Забудь о них.

– Разве не будет подозрительно, если я выпишу чек на такую сумму без указания назначения платежа?

– Напиши на чеке что-нибудь вроде «Для вложения в торговлю продуктами с А. Марулло». Вот тебе и назначение платежа.

– А вдруг ничего не выйдет?

– Положишь деньги обратно в банк.

– Думаете, стоит рискнуть?

– Знаешь, Итан, в этой жизни все рискованно. К примеру, иметь такие деньги при себе.

– С этим я как-нибудь справлюсь.

– Жаль, что я уезжаю.

Хронометраж я выверил точно. За все это время не было ни одного покупателя, и вот теперь появилось с полдюжины: три женщины, старик и двое детишек. Бейкер придвинулся и тихо проговорил:

– Приготовлю для тебя сумму стодолларовыми купюрами, номера запишу. Если его поймают, свои деньги вернешь. – Он степенно кивнул женщинам, поздоровался со стариком Джорджем и потрепал детишек по волосам. Бейкер – глубоко продуманный тип.