Розалинда: Но в вас нет ни одного из признаков, о которых говорил мой дядя — он научил меня, как распознавать влюбленных. В эту клетку, я уверен, вы еще не попались.

Орландо: Какие это признаки?

Розалинда: Исхудалые щеки, чего у вас нет; ввалившиеся глаза, чего у вас нет… Затем чулки ваши должны быть без подвязок, шляпа без ленты, рукава без пуговиц, башмаки без шнурков, и вообще все в вас должно выказывать неряшливость отчаяния.^[21]

У. Шекспир. «Как вам это понравится». Акт 3, сцена 2.

Вторник, 21 июля

Саймон пытался заснуть. Из этого ничего не получалось, как он ни старался, даже несмотря на дикую усталость, которую испытывал, когда рухнул в постель. Он крутился с боку на бок снова и снова и оставался бодрствовать в состоянии, близком к умопомрачению, когда казалось, что раздается тревожный набат, что крыша рушится, и ему надо бежать, чтобы предупредить людей и сделать нечто важное.

К тому времени, когда солнце едва поднялось над горизонтом, Лисберн сдался, поняв, что не заснет, но остался в постели. Закинув руки за голову, он уставился взглядом в балдахин над кроватью и стал вспоминать то, как провел время с мисс Нуаро, в особенности последние часы с ней.

Наконец он услышал, как в спальню прокрался Полкэр, чтобы заранее подготовить все до того, как хозяин соизволит проснуться. К его досаде, сегодня тот уже бодрствовал. Он не стал счастливее оттого, что хозяин неподобающе быстро принял ванну, побрился, оделся и отправился вниз завтракать.

Суонтон уже сидел за столом. К тарелке был прислонен свежий номер «Утреннего обозрения Фокса», сложенный пополам для удобства чтения.

— Новости, судя по всему, не настолько ужасны, если ты не лишился аппетита, — заметил Лисберн.

— Я пытаюсь докопаться до истины, — сказал Суонтон. — Найти имя, слово, которое я вдруг пропустил — все, что угодно, что поможет воскресить дремлющие воспоминания. У меня такое впечатление, что «Обозрение» пишет о ком-то другом. Что вполне возможно, ведь в нем помещено сразу три противоречивых сообщения. В самом вразумительном из них описываются утомительные подробности того, во что были одеты дамы. — Пауза. — В особенности какое именно платье было на твоей кузине, леди Глэдис. И о чем она говорила. В этой статейке ей уделено больше места, чем леди Кларе! — Он посмотрел на Лисберна. — Мне даже стало интересно, вдруг ты сам написал эту заметку. Но я так и не смог себе представить, что ты настолько восхищен своими кузинами, пусть даже леди Клара, по всеобщему мнению, самая красивая девушка в Лондоне. Восторгаться женщинами — это совсем не твой стиль. Я вообще не уверен, что ты можешь восторгаться хоть чем-нибудь. И что тебе известно о платьях, помимо самого быстрого способа освобождать от них женщин?

Он говорил правду. Лисберн не был склонен поэтизировать женщин. С ним этого не случалось со времени, когда он еще школьником преодолел мучительный процесс первой страстной влюбленности.

Однако он же процитировал ей Шекспира — фразу из любовной сцены в «Ромео и Джульетте». Не больше и не меньше!

Но Суонтону ни к чему знать об этом.

— Ты даже к своей одежде невнимателен, — заметил кузен.

Саймон оглядел себя и нахмурился.

На память пришла сцена из «Как вам это понравится», когда Розалинда описывает влюбленного мужчину.

«Затем чулки ваши должны быть без подвязок… рукава без пуговиц, башмаки без шнурков и вообще все в вас должно выказывать неряшливость отчаяния».

Но то драма и поэзия — область, где Суонтон чувствовал себя, как рыба в воде, — а Лисберн не был влюблен. Он просто слишком устал и был раздражен тем, что пришлось тратить время на бесконечное одевание.

С газетой в руке поэт продолжал говорить:

— Ты всегда доверяешь свой внешний вид Полкэру. Может, он сумеет перевести нам вот это: «Рукава с двойными буффонами» или «Корсаж с половинной стойкой»? У тебя есть хоть какое-то представление, о чем это вообще?

Лисберн покачал головой и отошел к буфету. Какое-то время он разглядывал тарелки под крышками, потом понял, что думает не о еде. Мысли были заняты только мисс Нуаро. Его шляпа у нее на голове, тело едва прикрыто чем-то полупрозрачным. Короткая улыбка… Она ласкает его… Она уверена в нем…

Ну и отлично! Ему нравилась ее чрезмерность. Он желал ее, возможно, больше, чем это было удобно. Но он не был влюблен. Он вообще не верил, что такие вещи существуют. Его родители сильно любили друг друга. Однако они были исключением среди тех, кого он знал.

— Видно, от тебя столько же проку, сколько и от меня, — заметил Суонтон. — Наверное, здесь описка. Вместо «буффонов» должно стоять «буфы», но я все равно в недоумении: «двойные» — это как? Продольные или поперечные? И как их можно пришить?

— Я спрошу у мадам, когда поговорю с ней, — сказал Лисберн. — Если она станет со мной разговаривать.

— Разве вы не поговорили прошлой ночью?

Пока Саймон придумывал, как сформулировать осторожный ответ, Суонтон откинулся на спинку стула и хлопнул себя по лбу — именно так должны поступать в подобной ситуации поэтические натуры.

— Какой же я глупый! Ты ведь не смог бы нормально пообщаться с ней после всего, что случилось. К тому же и я выглядел, как откровенный идиот, когда она задала мне вопрос о ребенке. Ты заметил, какое выражение лица было у нее, когда она спросила, не страдаю ли я амнезией? Ведь мужчина, ей-богу, должен иметь по крайней мере хоть слабое представление о том, есть у него ребенок или нет! Я был слишком взволнован, чтобы посмотреть на девочку. Она похожа на меня, как ты думаешь?

— Я видел ее мельком, но могу с уверенностью сказать, что она похожа на тебя и еще на тысячу английских мужчин.

Саймон положил еду в тарелку, не заметив, чего именно. Еда необходима мужчине, чтобы поддерживать в себе силы. А ему потребуется много сил, потому что на сегодня у него было запланировано много дел. Он не был поэтом. Это пусть Суонтон витает в облаках. Лисберн был из тех, кто прочно стоит на земле.

Они ели в тишине. Суонтон сосредоточенно изучал «Обозрение», как будто он был антикваром, который рассматривал манускрипт, только что отрытый из пепла Помпеи.

К концу завтрака Саймон решил, что будет делать. Во-первых, чем меньше он расскажет Суонтону, тем лучше. Затем нужно нанести визит в «Модный дом Нуаро», хотя он еще не придумал, что сделает или что скажет, когда объявится там.

Он уже допустил ошибку, сказав Суонтону, что собирается в «Модный дом Нуаро». Надо было срочно что-то предпринять, чтобы его поэтический кузен не увязался за ним.

— Но леди Глэдис тоже может прийти туда, — заявил Суонтон.

— Если тебе так хочется увидеть ее, отправляйся в Уорфорд-Хаус, — отрезал Лисберн. — Это полный абсурд — надеяться на шанс встретиться с ней в «Модном доме Нуаро». Как часто, по-твоему, женщины посещают своих портних? Даже самые самовлюбленные не ходят туда каждый день.

— По вторникам их семьи нет дома, — настаивал Суонтон.

Лисберн уставился на него.

Уши и шея кузена окрасились в розовый цвет.

— Я слышал, как кто-то говорил, что собирается к ним с визитом сегодня, а другой ему сказал, что по вторникам семья не принимает, — объяснил Суонтон. — Меня они не примут в любом случае. Я представить не могу, с каким лицом покажусь леди Уорфорд на следующий день после того, как меня выставили соблазнителем юной девушки, заделавшим ей ребенка, а потом отказавшимся от него.

— Тогда посоветую тебе послоняться по Гайд-парку в часы променада, — предложил Лисберн. — Когда Глэдис поедет мимо, ты выскочишь на дорогу, притворяясь, будто тебя охватила поэтическая агония. Только дай ей время спохватиться и остановить лошадей, иначе тебя переедут, и ты умрешь с пятном — возможно, незаслуженным, — на твоем родовом гербе.

Суонтон пронзительно посмотрел на друга.

— Сегодня ты ведешь себя странно эксцентрично.

— Я вынужден тренировать свое воображение, — сказал Лисберн. — Так как твое, кажется, осталось в «Воксхолле». Поверить не могу, что мне приходится объяснять мужчине двадцати пяти лет от роду, как ему следует знакомиться с девушкой. Не могу поверить, что ты занимался подслушиванием в веселых садах. Я не понимаю, почему ты не можешь подойти к ней открыто.

Он встал и вышел из комнаты. Потом поднялся к себе, где его с величайшим облегчением встретил Полкэр, чтобы придать своему чуждому всяческих сантиментов и никогда не влюбляющемуся хозяину обычный безукоризненный вид.

* * *

«Модный дом Нуаро», вечером того же дня

— Надо послать за Софи, — говорила Марселина. — Опубликовать такую заметку в «Обозревателе» — умный шаг. Я знаю, как ты не любишь такие вещи. Но тем не менее у тебя это прекрасно получилось, и я уверена, что обстановка немного разрядится. К сожалению, «немного» — это недостаточно. Мы с Кливдоном спорили до посинения, но так и не придумали, что нужно предпринять дальше. Нам нужна Софи.

— Загвоздка в том, что никто не знает, как там все у нее, — сказал герцог Кливдон.

Они втроем стояли в демонстрационном зале, который был пуст. Малочисленность клиенток в такое время дня — вещь вполне обычная. Дамы разъезжаются по домам, одеваются для прогулок или отдыхают, чтобы потом подготовиться к вечеру. Однако сегодня дамы обходили стороной «Модный дом Нуаро». Даже леди Клара прислала записку с извинениями за то, что не может прийти и продемонстрировать свою поддержку — ее мать сочла пока нежелательным визит в магазин. У леди Глэдис, как говорилось в записке, появился блестящий аргумент в пользу такого визита, однако всем известно, что переубедить мать Клары нет никакой возможности, если она вобьет себе что-нибудь в голову. Только Софи способна на такое, но ее не было здесь.

— Мы не можем привезти ее назад, — сказала Леони. — Это слишком скоро. Люди ее узнают, в особенности сейчас, когда мы все находимся под усиленным вниманием.

— Этот недоумок Суонтон! — взорвался Кливдон. — Я бы оторвал ему голову. И не я один. Не обманывай себя, Леони. Как только Лонгмор прознает о случившемся — а это случится через несколько дней, если не часов, — он примчится в Лондон и разорвет Суонтона на куски. И Лисберна тоже, из-за того, что тот не смог удержать в узде своего взбалмошного кузена.

— Не понимаю, почему все считают, что лорд Лисберн может как-то контролировать своего кузена, — удивилась Леони. — Лорд Суонтон — взрослый человек. И осмелюсь заметить, вполне проявил себя как мужчина пять лет назад, в Париже.

К счастью или к несчастью, у нее имелся непосредственный опыт в том, чем Суонтон мог — или не мог? — заниматься с женщиной в черном. Несмотря на рыжие волосы, цвет лица у Леони не был типичным для рыжеволосых. И не было веснушек на лице, и краснела она редко. Но сейчас ей стало жарко, и она ощутила дрожь ниже талии, в том самом месте. Обычно с ней такого не бывало.

— Ни к чему разыгрывать из себя святошу в нашем присутствии, дорогой, — сказала Марселина мужу. — Мы все прекрасно знаем, что ты вытворял в Париже каких-то полгода назад. Англичане ездят туда развлекаться.

— Дело не в этом, — возразил Кливдон. — А в том, что всем известно, что Суонтон мечтатель. И ему требуется поводырь. Лисберн знает об этом лучше, чем кто бы то ни было.

— Я действительно не понимаю, почему жизнь лорда Лисберна должна все время крутиться вокруг Суонтона, — заявила Леони. — Одно дело присматривать за младшим, слабым кузеном, когда они учились в школе. Но Суонтон уже достаточно взрослый, чтобы самому позаботиться о себе. Или, если это выше его сил, пусть наймет телохранителя.

Марселина пристально посмотрела на нее.

«Позже», — одними губами произнесла Леони.

Она никогда ничего не скрывала от сестры. Но у нее не было времени, чтобы поделиться с ней самыми последними новостями. Марселина пришла с Кливдоном. Леони любила и уважала его и не собиралась секретничать с сестрой в его присутствии. Тем более что он был страшно зол и на Лисберна, и на его кузена не от мира сего.

— С этим не возникнет никаких проблем, — между тем продолжал Кливдон, — если вы трое не будете напрямую вовлечены в дела магазина. Если бы вы были обычными портнихами, никто бы глазом не моргнул. Но вы больше не относитесь к таковым…

— Мы никогда к таковым не относились, — возмутилась его жена. — Обычные! Поверить не могу, что ты такое сказал!

— Ты — герцогиня, — напомнил он. — А Софи — графиня. Всем наплевать на то, что делают портнихи. И всем есть дело до герцогинь и графинь. О Зевс Великий! Марселина, ты же представлена королеве! Неужели ты не понимаешь, что это означает? Тебя не может не волновать, что общество…

— Какая глупость! Разумеется, меня это волнует. Общество поставляет мне клиентуру.

— Эти люди принадлежат к твоему социальному кругу, — сказал герцог. — Поэтому нелепо, когда ты устраиваешь ужин для дам, которых на следующий день дожидаешься в магазине.

Леони не сомневалась, что этот спор затянется на какое-то время. Вначале Кливдон позволял Марселине заниматься своими делами и не вмешивался в них, потому что ему нравилось страстное увлечение жены. Герцог понимал, что она — настоящая художница и что работа — часть ее существа. Кроме того, ему было непонятно, как заставить ее бросить свое дело. Если только используя какие-нибудь крайние меры, вроде насилия и прямого запрета. Но он не мог на это пойти, не такой он был человек.

Однако сейчас Марселина была в положении и плохо переносила беременность. И поэтому он беспокоился.

Факты говорили о том, что Кливдон прав, как ни крути. Логика подсказывала, что нынешнее состояние дел не может продлиться долго, да и не должно. У герцогини есть свои обязанности. И общественные обязанности важнее. У хозяек крупных состояний в руках большая политическая и общественная власть. Марселина могла стать выдающейся в этом смысле. Она обладала шармом, свойственным всем Делюси и Нуаро. Она была умна. Она могла принести больше пользы в качестве герцогини, нежели как портниха.

Но сестра станет несчастной, если ее лишить возможности создавать платья. Она — художница. Ее искусство ей необходимо.

Логика пока не подсказала Леони решения этого конфликта.

— Совершенно очевидно, что нам нужно это обсудить, — сказала она. — Но в данный момент, как мне кажется, более продуктивно будет заняться текущими проблемами. Давайте перейдем в мой кабинет. Бессмысленно торчать здесь в ожидании, все равно никто не придет.

Вдруг колокольчик при входе в магазин звякнул. Три головы одновременно повернулись к дверям.

Неторопливой походкой в зал вошел Саймон Блэр.

* * *

— Лисберн.

— Кливдон.

Они холодно поклонились друг другу.

Сердце у Саймона заколотилось с удвоенной силой от предвкушения встречи с Леони, а совсем не от угрожающего вида Кливдона. Лисберн никого не боялся, и даже этого мужчину, который был с ним примерно в одном весе и так же силен. Правда, сейчас он казался еще более крупным, потому что его просто распирало от гнева.

Саймон тоже расправил плечи и расставил согнутые руки в локтях, чтобы казаться массивнее.

— Будешь покупать платье? — поинтересовался Кливдон. — Потому что больше никто не пришел.

Лисберн посмотрел на мисс Нуаро. Радости при виде его она не выказала.

— Ни одной покупательницы за целый день, — сказала она.

Он знал, что будет плохо, но не подозревал, что настолько.

— Ты хоть представляешь, через что пришлось пройти моей жене и ее сестрам за несколько последних месяцев, пока вы со Суонтоном болтались за границей? — Кливдон попытался сразу взять быка за рога. — Пока твой кузен в Венеции убивал английскую словесность…

— Я бы не назвал это убийством, — сказал Лисберн. — Так, всего лишь небольшое ранение. И занимался он этим не в Венеции, а во Флоренции, где сочинил самую последнюю порцию стихов. Кстати, в красивом доме, с окнами на Арно.

— Не советую тебе провоцировать человека, чья жена в интересном положении, — еще больше ощетинился Кливдон. — Ее светлость чувствует себя не самым лучшим образом и без тревог из-за угрозы потерять все, что она и ее сестры сумели заработать. И все по вине Суонтона, который… Который оказался чересчур утонченным, чтобы запомнить, соблазнил он или нет юную англичанку в Париже. И оказался слишком занятым общением с музами, чтобы откликнуться на призыв о помощи со стороны матери его ребенка. Клянусь богом, Лисберн, ты ведь знаешь, как поступают в таких случаях, пусть он и витает в облаках. Какого черта ты позволил довести до этого?

— Кливдон, веди себя разумно, — обратилась к нему Леони. — Суонтон не ребенок. Зачем ты обвиняешь Лисберна в его ошибках?

— Затем, что я точно так же обвинял бы Лонгмора, если бы один из его братцев выкинул подобную глупость, — отрезал герцог. — Эти двое с детства были друг другу как братья. А Лисберну хватит ума защититься самому, без твоей помощи. Я знаю, что дамы теряют от него голову и считают, что он не может поступить дурно. Но тебе-то по крайней мере должно хватить ума, чтобы не клюнуть на это красивое личико.

— Никогда не думала, что ты можешь быть таким помпезным и глупым, — возмутилась Леони. — Марселина всего лишь беременна, а не находится на последней стадии скоротечной чахотки. И если бы не испытывала тошноту, то…

— Меня не тошнит, мне скучно, — встряла герцогиня.

— У меня, оказывается, красивое личико? — делано удивился Лисберн. — Рад узнать, что хоть кто-то так считает, пусть даже это Кливдон.

— Не провоцируйте его, — попросила Леони.

— Но, моя дорогая…

— Твоя дорогая? — взревел герцог. — Какая еще дорогая? — Его зеленые глаза перебегали с лица Лисберна на лицо Леони и обратно. Она слегка покраснела. — Чтоб ты сгорел в аду, Лисберн! Ты совратил мою сестру!

И кинулся на маркиза, который сначала отступил. Но потом каждый вцепился в горло своего противника. Они перелетели через кресло и рухнули на пол, явно вознамерившись убить друг друга.

— Остановитесь!

— Только не в магазине!

— Встаньте! Прекратите!

Мужчины ничего не слышали. Каждый желал задушить соперника. Сначала преимущество получил один, затем оно перешло к другому.

Их возню услышали швеи.

Все высыпали в демонстрационный зал, не обращая внимания на Селину Джеффрис, которая пыталась вернуть их на рабочие места.

Девушки оказались в зале как раз в тот момент, когда мужчины поднялись с пола и принялись наносить удары друг другу.

Оба были в одинаковой весовой категории и отлично боксировали, а Леони любила посмотреть бои, как какая-нибудь кровожадная особа. Но не в магазине! Они опрокинули витрину со шляпками, потом дело дошло до манекенов. Девушки завизжали, одна из них упала в обморок.

Схватив вазу с цветами, Леони выплеснула ее содержимое на мужчин.

— Прекратите! Сейчас же! — крикнула она. Потом запустила вазой в спину Лисберну. Тот сначала ничего не почувствовал, но когда ваза с грохотом разбилась об пол и разлетелась на куски, остановился.

Леони бросилась к нему и, вцепившись в сюртук, оттащила его в сторону. Марселина то же самое проделала с мужем.

Вырвавшись из женских рук, оба джентльмена приготовились снова броситься в драку.

— Хватит! — закричала Марселина. — Мне сейчас будет плохо!

Это остановило Кливдона. Лисберн тоже притих.

— Вон отсюда! — приказала Леони своим швеям. Они бросились к дверям. Минута потребовалась Джеффрис, чтобы поставить на ноги упавшую в обморок и увести ее вслед за всеми. Двери закрылись.

Леони холодно разглядывала маркиза и герцога — так же, как несколько дней назад разглядывала своих швей, поскандаливших между собой.

— Какой стыд! — сказала она наконец.

— Драка! — возмущенно поддержала ее Марселина. — В магазине! Кливдон, ты невозможен.

Муж явно не испытывал угрызений совести. Напротив, только и ждал возможности, чтобы накинуться на Лисберна. А тот держался вполне мило.

Когда Кливдон женился на Марселине, он взял на себя ответственность за всю семью. Ее сестры стали его сестрами. Ее дочь стала его дочерью. Да, это было проявлением его аристократической властности и временами могло раздражать до безумия, потому что у них никогда не было родных братьев, и они прекрасно обходились без них, а тут откуда ни возьмись вдруг объявился старший и очень строгий брат. В то же время не так уж это было неприятно — знать, что есть еще кто-то, помимо сестер, кому не безразлично твое существование и кто защитит твою добродетель, если дело дойдет до этого. Хотя сами Нуаро мало переживали по поводу последнего пункта.

— Я не собираюсь просить у него прощения, — заявил Кливдон. — Если только не нанес ему увечье, в чем я очень сомневаюсь. Он всегда слыл перворазрядным соблазнителем.

— Ты можешь как угодно критиковать и высмеивать то, что я делаю, — заметил ему Лисберн. — Но мне кажется, до тебя не дошло, что ты ставишь под вопрос и поведение мисс Нуаро.

— Вы оба защищаете мою честь, что ли? — поразилась Леони. — Какая прелесть! В любом случае я здесь не единственный объект, из-за которого стоит махать кулаками. Марселина более щепетильна, в особенности в нынешнем положении. Но лично мне нравится, когда мужчины дерутся друг с другом. Приглашаю вас продолжить схватку во дворе магазина, нет, лучше прямо на Сент-Джеймс-стрит. Подбросим Лондону новую темку для разговоров. Если бы Софи была здесь, она бы меня поддержала, вне всякого сомнения.

Саймон улыбнулся ей, и на душе сразу стало теплее. Она находилась в отчаянном положении, и эта его нежная улыбка была как луч солнца, разрывающая тьму, которая окружала ее.

— Как всегда, вы идете прямо к цели, — сказал Лисберн. — Нам надо как-то отвлечь внимание от вчерашнего скандала, и я буду счастлив отправить Кливдона в нокдаун, если это поможет делу.

— Если кто-то и окажется в нокдауне, так это будешь ты, — прорычал герцог. — С честью выполню такую задачу.

— Нет, не выполнишь, — воспротивилась Марселина. — Мне на сегодня достаточно боев, а швеи сами быстро разнесут новость об этом. Отвлекающий маневр — дело отличное, но это специальность Софи, которой здесь нет.

— У меня есть план, — объявила Леони.

— Кто бы сомневался. — Лисберн продолжал улыбаться.

Когда мужчина теряет голову от любви, у него это написано на лице. Но любовное выражение все Нуаро и Делюси могли надевать на лицо с легкостью, поэтому Леони не доверяла такому хрупкому свидетельству. Только лишь когда оно соответствовало ее фантазиям.

Да, прошлой ночью она поверила в свои фантазии. Полностью. Ведь он приготовил для нее сэндвичи! Но теперь в голове у нее прояснилось. И вина она не пила, конечно.

— Мы можем это обсудить в переговорной, — сказала Леони.

Сейчас будет трудно вернуться в ту комнату вместе с Лисберном, помня о том, что там случилось. Но в ее конторе на первом этаже их могут услышать, не то что здесь. В любом случае Кливдон и Марселина рядом. Так что беседа будет… опасной. Конечно, Леони не позволит себе смущаться или испытывать неловкость. Она все-таки из рода Нуаро. И рода Делюси.

По переговорной трубе она вызвала Мэри Парментер присмотреть за демонстрационным залом. Магазин останется открытым в обычные часы, хотя Леони уже не надеялась на появление покупательниц. Но закрыться рано будет означать что-то вроде капитуляции. Кроме того, воры могут объявиться сегодня, как в любой другой день. Им дела нет, что магазин бойкотируют.

На это, а потом еще и на краткую задержку в собственной конторе потребовалось какое-то время, так что, когда она зашла в переговорную, сестры и зятя там уже не было.

* * *

— Я их не убил, а тела не спрятал, — сказал Лисберн, когда мисс Нуаро появилась на пороге переговорной с листом бумаги в руке. — Ее светлость почувствовала себя плохо. Я видел, как она побледнела, даже слегка позеленела. Очень любопытный оттенок. Потом бросилась стрелой в комнатушку в конце коридора. Кливдон за ней следом. Когда они оттуда вышли, он сказал, что отвезет ее домой. И они ушли. Мы встретимся с ними в их особняке, в Кливдон-Хаусе.

— Встретимся с ними? — Она с досадой оглядела комнату, раздражение читалось в каждой черточке ее лица.

Ему это показалось необычным. Леони всегда была сдержанной и закрытой. За исключением момента, когда они занимались любовью.

— Я не могу оставить магазин! — воскликнула она. — Только не сегодня. Все подумают, что мы забросили его.

— Не переживайте из-за того, что сегодня нет клиентов, — стал успокаивать ее Лисберн.

— Он не понимает, — сказала Леони. — Хотя пытается. Но ведь ему никогда не приходилось зарабатывать себе на жизнь. Герцог не… — Покачала головой. — Кливдон ведет жизнь герцога, и этим все сказано. И считает, что мы все должны жить одной герцогской семьей. Он сильно вас ударил?

— Скользящий удар всего лишь, — отмахнулся Лисберн. Потом замолчал, чтобы пощупать ноющую челюсть, куда угодил его светлость и нанес бы ему более ощутимый ущерб, если бы Лисберн не уклонился. — Мы бойцы примерно одного уровня, и у нас не было времени, чтобы найти слабые места друг у друга. Хотя я заметил у него красное пятно под правым глазом. Если повезет, там появится хороший фингал. Кстати, об увечьях. — Он показал на свою челюсть. — Вот тут все-таки болит. Может, поцелуете? Тогда станет легче.

Леони отошла в сторону.

— Только не в рабочее время.

Саймон посмотрел на кушетку и, отведя глаза, подавил вздох.

— Ладно, перейдем к делу, — сказал он. — Я бы не спорил с Кливдоном по поводу каждой подробности того, что нужно предпринять. Иногда он бывает невыносимо властным. Герцог, как вы сами сказали. Если расскажете мне свой план, я обещаю, что терпеливо выслушаю вас, и буду просто паинькой.

Если бы Леони стояла к нему чуть ближе, он уловил бы ее запах. И тогда уж точно не был бы паинькой.

Саймон отошел к зеркалу и посмотрел на себя. Вид у него был не совсем аккуратным. Пуговицы на своих местах. Сапоги сияют. Вот волосы слегка взлохмачены, и галстук сдвинулся с места — все благодаря непредвиденным осложнениям с Кливдоном. Но ни единого признака «неряшливости отчаяния».

Услышал за спиной короткий смешок, тут же подавленный. Обернулся.

Выражение лица у нее было серьезное, но Лисберн не сомневался, что Леони развеселилась, увидев, как он выступает в роли Нарцисса — это он-то, который всегда перекладывает на своего камердинера сомнительную честь устраивать суматоху из-за его внешнего вида!

Она рассматривала лист бумаги в своих руках.

— Опять две колонки? — усмехнулся Лисберн. — И проведенные по линейке?

— Ну, конечно, — не стала отпираться Леони. — Мне нужно взвесить все «за» и «против», вызывать Софи или нет. «Против» больше, чем «за». Не буду вас утомлять подробностями. Она сможет найти способ обратить эту ситуацию в нашу пользу, я не сомневаюсь. Но у нас есть веские причины против ее немедленного возвращения. И поэтому, я считаю, мы должны выпутываться сами, но сначала нужно докопаться до правды. Мне объяснять причины?

Ему стало интересно, почему Софи, которая была так важна для «Модного дома Нуаро», должна оставаться в стороне. Он слышал какие-то разговоры насчет ее и Лонгмора, но ничего, за исключением их свадебного путешествия, не могло объяснить этого вынужденного отсутствия.

Саймон понимал, что лучше не спрашивать. Иногда Леони могла быть поразительно прямой и откровенной. Но если — нет, значит — нет, и вопрос исчерпан.

— Мне самому хочется разгадать тайну этой женщины Суонтона, — сказал он. — Но мои мотивы очевидны. Хотелось бы услышать ваши.

— Все очень просто, — объяснила мисс Нуаро. — Если мы узнаем, что Суонтон неправ, он выплатит ей компенсацию. Для нас это будет хорошо. Так как «Модный дом Нуаро» и Общество модисток теперь ассоциируются с его именем, мы лучше будем ассоциироваться с правильными поступками. Люди любят признания в собственной вине и ее искупление.

— Они еще любят, когда вздергивают на виселицу.

— Надеюсь, до этого не дойдет, даже если мы обнаружим жульничество, — сказала она. — Но сначала нужно узнать, что это такое.

У него не было ни малейшего сомнения, что Леони уже расписала все возможные действия для каждого ожидаемого результата.

— Я с удовольствием выбью правду из Тикера и Меффата, — заверил ее Лисберн. — И хотя я не нуждаюсь в помощниках, думаю, что Кливдон будет рад мне в этом посодействовать. Это, кстати, хороший способ восстановить наши… э… дружеские отношения. Мне не нравится конфликтовать с ним.

Ему это очень не нравилось. В особенности когда он понимал, что заслужил нападение со стороны герцога.

— В последние дни Кливдон страшно раздражителен из-за Марселины, — заметила Леони. — Но я предпочла бы оставить кулаки на потом как последнее средство убеждения. Нам лучше найти женщину.

— За исключением Тикера и Меффата никто не знает, кто она такая, — напомнил Лисберн. — Она может находиться где угодно. Мы не знаем, как ее зовут. Я даже толком не рассмотрел ее.

— У меня есть номер их наемной кареты, — сказала мисс Нуаро.

Лисберн удивленно заморгал. Затем сообразил, как это глупо с его стороны — удивляться. У нее было все в порядке с логикой, с внутренней дисциплиной. Плюс к тому цифры — ее стихия. Ей хватило присутствия духа — или безрассудства! — или того и другого — чтобы пойти за Тикером и женщиной, пока Лисберн со Суонтоном в замешательстве пытались поймать свои собственные хвосты.

— Вы знаете, сколько наемных карет курсирует по улицам Лондона? — поинтересовался он. — Больше тысячи. Это означает, что они могут находиться в любом месте в течение дня. Или ночи.

— Фенвик знает большинство из этих кучеров, — сказала она. — По-моему, я упоминала об этом.

Лисберн вспомнил. Ее сестра Софи подобрала Фенвика на улице. Паренек любит лошадей и дружит с конюхами и кучерами. Леони говорила ему об этом. Прошлой ночью.

Перед чрезвычайно приятной интерлюдией.

— Мы все еще мало знаем о Фенвике, — призналась мисс Нуаро. — Мальчуган молчит о своем прошлом. Но мы совершенно точно знаем, что он хорошо знаком с менее элегантным населением Лондона. Я отправлю его поискать следы женщины в черном.

— Вы отправляете на поиски мальчишку, который носит роскошную ливрею и который говорит на своем варианте английского, — сказал он. Ум у него был занят другим, не тем, чем стоило бы. Лисберн не мог оторвать взгляда от кушетки. Потом проделал мысленный путь наверх, в гостиную. Он вспомнил, как раздевал Леони. Такое не забывается. Ее трогательный жест стыдливости, когда она прикрыла роскошную грудь корсетом… И полное отсутствие стыдливости и чувства неловкости немного позже.

— Люди, с которыми он разговаривает, прекрасно его понимают, — объяснила мисс Нуаро. — Он уже не первый раз помогает нам найти пропавшего человека. Будем надеяться, что у него это получится быстро. Сегодня пройдет последняя ассамблея в «Олмаке». Никто из Лондона не разъедется сразу после нее, но к концу месяца город опустеет.

— Это десять дней, — заметил Лисберн.

— Мы не можем позволить себе десять дней оставаться без клиентов, — сказала Леони. Помолчав, отошла к креслу и забрала с него обрывок ленты. Сегодня покупателей не было, значит, он остался со вчерашней ночи.

«Вчерашняя ночь! Вчерашняя ночь!»

Он мог бы закрыть дверь. Посетителей не ожидалось. Швеи работали на нижнем этаже. Ее можно было бы увести за занавес…

— Боюсь, я буду вынуждена продать Боттичелли, — объявила она.

Надо было видеть лицо маркиза Лисберна в этот момент.

Ум его блуждал где-то в другом месте. Леони понимала это и прекрасно представляла, где именно. Ее ум стремился туда же. Телом она уже была там. В его объятиях! И занималась с ним тем же, чем занималась прошлой ночью, и позволяла себе даже больше того. Ею владели такие прекрасные, такие бесстыдные мечты.

Но сейчас была середина дня. Отвратительного дня! А эти мечты предназначались для ночи, как и занятия любовью.

Чтобы их осуществить, нужно было сбежать отсюда. Но она не могла позволить себе этого. Имелась насущная, опасная проблема, которая требовала немедленного решения. Если ее не решить, то она потеряет все самое важное в жизни, все, чего ей и сестрам удалось добиться, ради чего они рисковали и боролись. Она потеряет все, чему ее научила кузина Эмма, и это будет то же самое, как снова увидеть ее умирающей.

Леони должна сосредоточиться на своих делах.

Лисберн — это наслаждение. Нет, для нее он значил гораздо больше. Она влюбилась и с радостью отдалась ему и будет делать это снова и снова, пока он не порвет с ней. Или пока вдруг не случится чудо, и она не придет в себя и не порвет с ним сама.

Но дело — это самое первое, последнее и самое главное всегда. Нужно преодолеть проблемы, при этом не теряя ни минуты.

— Боттичелли? — переспросил он.

— Наш спор, — напомнила Леони. — Леди Глэдис, ее воздыхатели, предложения и приглашения до конца месяца. Вы забыли?

Его зеленые глаза прищурились.

— Не забыл. Две недели со мной. Нераздельное внимание мне. И никаких дел.

— Если ситуация не изменится, у меня не останется никаких дел.

— Так какого же дьявола вы рассчитываете победить, если дамы не пойдут к вам в магазин? — удивился Лисберн. — Глэдис живет у леди Уорфорд, вы знаете, пока ее отец — знаменитый генерал — находится за границей, отправляя солдат на смерть непонятно где. Это не важно, даже если вы связаны узами брака. Даже если бы вы были родной сестрой Клары и угодили в скандал, леди Уорфорд отправила бы вас жить с овцами на пустынный остров возле шотландского побережья, и Кларе было бы строго-настрого запрещено даже написать вам послание.

— Леди Глэдис должна появиться у нас, — сказала Леони. — Мы сшили ей два платья для променада, бальное платье и платье для ужина. А Джоуни Баркер соорудила очаровательную шляпку. Софи — гений в этой области, а Джоуни — ее протеже.

— Куда, к чертям, подевалась Софи, если она такая незаменимая?

— Туда, где ей необходимо быть, — отрезала Леони. Она вспомнила, что сказал Кливдон о возвращении Лонгмора в Лондон для того, чтобы убить Суонтона. В течение нескольких часов этого, однако, не случится. В данный момент они находились в Шотландии. — Я лучше напишу ей и отправлю письмо экспресс-почтой. Объясню, что все под контролем, поэтому ей не стоит приезжать, чтобы не усложнять ситуацию.

Она направилась к двери. Лисберн остановил ее, взяв за руку. Прикосновение было легким, однако она почувствовала, как ее охватил жар, как сжалось все тело, в особенности в том месте, которое соединяло их вчера ночью.

— Я не собираюсь лишаться моего Боттичелли, — сказал он. — Однако мне хочется дать вам реальный шанс. Хотите, я напишу Лонгмору? Или поговорю с ним, если это возможно.

Что ей оставалось делать? Леони поднесла руку к его щеке. Лисберн повернул голову и поцеловал ее в ладонь.

— Я хочу помочь, — сказал он. — Я не собираюсь сидеть в ожидании новостей от Фенвика. Может, мне самому отправиться к Лонгмору, чтобы он убил меня?

— Живым и здоровым вы принесете больше пользы. — Леони убрала руку. — Если я напишу, Софи меня послушает и уговорит его — или отвлечет его чем-нибудь, если потребуется. Вы нужны мне в Лондоне.

— Звучит многообещающе, — оценил он. — Но у меня такое ощущение, будто вы имеете в виду совсем не то, о чем я думаю.

— Мне нужен шпион, — сказала она.

— Это означает, что я должен сообщать вам информацию, изменив внешность и глубокой ночью?

Он произнес это тихим, вкрадчивым голосом. Губы сложились в улыбку. Он придвинулся к ней, наклонился с таким видом, будто в мире не существует больше ничего, кроме нее.

Леони не могла позволить, чтобы он пришел сюда опять среди ночи. Она не могла рисковать, в особенности в такое время.

Она была деловой женщиной, во-первых, в-последних и всегда.

Но еще она была, — как все в их роду, — игроком.

— Сделайте так, чтобы никто вас не увидел, — сказала мисс Нуаро.