Когда лифт, ведущий с арены ксеносов остановился, сотни стволов комморритского оружия навели прямо в голову Люция. Осколковые винтовки, дезинтеграторы и энергетические пушки — все они держали Вечного на прицеле. Тонкие пальцы стрелков замерли на спусковых крючках.

Люций рассмеялся. Жестокий лай эхом отразился от наклонных пластековых инопланетных стен. Страх поселился в его похитителях и он видел это в их глазах. Армия из хладнокровных убийц боялась одного-единственного воина.

И правильно делала.

— А вот оно что, — протянул Люций, его смех утих, — я так этого ждал.

Кадарн принял боевую стойку.

— За себя говори.

— Наконец–то они притащили сюда что–то, что меня достойно, а ты дуешься?

Палач-еретик хмыкнул.

— Не все обладают твоим даром, Вечный.

Люций издал странный звук, не то смех, не то насмешку. Последняя нота сорвалась на некое подобие бульканья. Давление поднялось вверх по позвоночнику и головокружение усилилось, словно на нем сомкнулись челюсти тонкого ледяного крошева. Убийцы в голове кричали и завывали все громче. Люцию нужно было что–то, что помогло бы ему сосредоточиться. Он отчаялся, подобно человеку, тонущему в море. Вечный обернулся, не сводя взгляда с эльдара с самым огромным оружием.

— Эй, ты там, — произнес Люций, указывая когтистым пальцем на ксеноса. — Ты веришь в то, что сможешь выстрелить в меня прежде, чем я вырву твою игрушку и забью тебя ею же до смерти?

Эльдар молчал. Их вид существовал жизнью, измеряемой столетиями, но Люций сомневался, понимает ли тот, по крайней мере, самые важные детали его вопроса. Даже если языковой барьер лишил слова смысла, в позе Люция ясно читался вызов, а в глазах просматривалось дикое радушное ликование. Комморрит заерзал, крепче сжимая в руках пушку, ствол которой купался в потрескивающем обсидиановом огне.

— Нет? — Люций наклонил голову, стараясь не дать напряжению вырваться наружу. Он развел руками, глядя себе под ноги, — но я же совсем рядом.

— Мы умрем, — простонал Кадарн. Люций даже не обратил на него внимания. Он крепко вцепился за отвлекающей маневр, чтобы не концентрироваться на криках своих убийц.

Вечный щелкнул пальцами, широко раскрыв глаза. Он мог бы скрыть напряжение, сквозившее в его голосе, если бы усмехнулся.

— Я уверен. Даже забавнее выйдет. Так, что давай лучше поспорим о том, успеют ли твои кишки полностью опорожниться, прежде чем я оторву твою голову.

— Отлично, Люций, — раздался голос из коридора, — так все и случится.

Кольцо эльдар, держащих на мушке мечника, раскрылось, впустив Фабия. Бывший главный апотекарий Детей Императора прибыл в сопровождении пары эльдар в сложных тяжелых доспехах. Молчаливые воины держали силовые клинки, легко и непринужденно сжимая их. Они глядели на Люция из–под своих костяных белых шлемов, увенчанных изогнутыми рогами.

Люций изучал каждую деталь новоприбывших с того момента, как они попали в это помещение. Черные, как уголь доспехи, которые они носили, казались более массивными и тяжелыми, каждый элемент украшало достаточное количество шипов и лезвий, чтобы сделать их самих оружием. Это говорило о силе, большей, чем у обычного эльдарского доспеха, но в то же время не жертвовало их излюбленной скоростью.

Мерцающие зеленые глаза тлели за серебряными высокими шлемами, фокусирующие кристаллы щелкали, пока они изучали его. Клинки блестели от маниакальной заботы, легко выдавая привязанность своих владельцев. Улыбка Люция стала на редкость искренней, когда он мельком увидел, что происходит среди трусливых ксеносов.

— Любимый брат, — Люций шагнул вперед, забыв про стрелка. Он театрально поклонился, стряхивая с носа кровь, которую хотел скрыть от посторонних глаз, — мой спаситель. Ты оставил меня на попечение скучной до ужаса компании, — он фыркнул, пригрозив Фабию когтем, когда Свежеватель приблизился к нему, — ты пришел сюда извиниться?

Иссохшие черты лица Байла оставались неподвижными. Он изучал Люция в течении минуты продолжительного молчания, прежде чем повернуться с коротким взмахом руки.

— За мной.

Кадарн посмотрел на Люция, а тот склонил голову в насмешливом одобрении.

— Ну, конечно же, братец. Веди меня.

Люций и Кадарн прошли мимо двух воинов-эльдар, и те плавно развернулись, последовав за пленниками к выходу из помещения. Перед тем, как выйти, Люций остановился и оглянулся на эльдара, всё еще сжимавшего энергетическую пушку.

— Не беспокойся, моя маленькая, тощая штучка, — произнес Вечный, — обещаю, что мы скоро встретимся и вернемся к нашему пари. — Перед тем, как уйти, он сымитировал укус, резко щелкнув клыками. То, как ксенос дернулся в ответ, вызвало у мечника смех.

— Так много изменилось, — задумчиво произнес Фабий, в то время, как группа вошла в темный коридор. Он оглянулся на Люция и нахмурился, — и все же многое осталось прежним.

— Да заткнись ты, Фабий, — рассмеялся Люций. — Если ты не нуждался в моей компании, ты должен был подумать об этом, прежде чем приводить меня в эту отвратительную пародию, которую эти твари называют домом, — он уставился на эльдара справа от себя. Люций с вызовом подался лицом к ксеносу. Провокация не произвела никакого эффекта на воина, поддерживающего шаг под мурлыканье гладких сочленений доспехов.

Они подошли к развилке. Взмахом руки Фабий дал знак одному из эльдар увести Кадарна вниз по левому коридору. Второй эльдар последовал за Детьми Императора в правый коридор. Люций думал воспользоваться лазейкой и, возможно, убить эльдара, а может Фабия, а потом сбежать. Или убить обоих. Однако, любопытство к тому, что приготовил для него Прародитель, взяло верх.

— А с двоими ты не справился бы, не так ли? — спросил Люций.

— Это не для него, — ответил Байл, — это подарок для тебя.

— Ах, ты принес мой меч?

Люций смотрел, как Кадарн исчезает в тумане, окутывающим противоположный туннель, — вероятно, ты бы предпочел, чтобы я воспользовался им, а не душил тебя голыми руками.

Байл решил, что не стоит отвечать на выпады Люция. Они шли дальше по коридору. Спустя некоторое время стены с обеих сторон превратились в свинцовое бронестекло. Вечный всмотрелся в темноту за ними.

Вдоль стен тянулись ряды комнат, заполненных густой маслянистой жидкостью. Мечник едва мог различить фигуры, что неподвижно висели внутри. Их очертания оставались едва видимыми, но каждый легионер был способен узнать очертания космического десанта, даже если, как в данном случае, она выглядела деформированной, громоздкой и полностью переделанной.

— А это кто? — Люций кивнул на стены.

— Не твое дело, — решительно ответил Байл.

Эльдар достал свой клэйв и положил вторую руку на среднюю часть лезвия, удерживая оружие напротив груди, а затем вытолкнул его вперед, ударив плоскостью клинка по спине Вечного.

Люций замер. Он оглянулся через плечо на эльдара, всматриваясь в шлем ксеноса.

— Давай–ка ты еще разок попробуешь. Пожалуйста.

— Оставь нас, — приказал Фабий.

Эльдар выдержал пристальный взгляд Люция, явно не одобряя того, что человек осмелился командовать им, прежде чем повернуться и бесшумно зашагать по коридору обратно. Фабий и Люций подошли к плавно открывшейся двери.

Как только Вечный переступил порог, пьянящий запах антисептика ударил ему в нос. Холодный воздух покалывал кожу на лице. На стальных плитах удерживались скованные существа на разных стадиях вивисекции. Стрекочущие машины заполняли стены, рядом стояли стеллажи с хрустальными колбами для образцов. Невероятная синергия технологий эльдар и человеческой расы, всё это было посвящено тайному искусству Свежевателя. Помещение служило как лабораторией, так и пыточной.

— Итак, — произнес Люций, тыча пальцем в лишенное кожи существо, скорчившееся на своей плите в беззвучном крике, — вот она цена предательства.

Байл хихикнул, издав совершенно отвратительный звук.

— Предательство? Не бери на себя смелость читать лекции на эту тему. В нашей тюрьме нет никого, кто бы с уверенностью поступил так. Но это вовсе не означает, что мы не сможем сотрудничать.

Бывший главный апотекарий остановился у стоящей в конце лаборатории фиксирующей системы.

— Прошу, — сказал он Люцию. Рядом с системой стоял Чезаре.

— И как это понимать? — Вечный насторожено посмотрел на Чезаре и фиксаторы, — рад видеть тебя, брат. Рад видеть, как щедро мне окупается моё доверие.

— Ой, да ладно тебе, Люций, — произнес Байл, — твоим Чезаре никогда и не был.

Он улыбнулся Чезаре, чем вызвал у второго гримасу, — Никто по-настоящему не покидает Консорциум. Они приходят и уходят. И даже могут думать, что служат другим хозяевам, но они всегда принадлежат тому, кто сделал их такими, какими они есть.

Люций едва сдержался, чтобы не ответить — копье кислотной боли взорвалось в его голове. Давление криков достигло крещендо в его разуме.

— Твой случай весьма любопытен, брат, — сказал Фабий, наблюдая за тем, как Люций борется сам с собой, — постоянное воздействие внепространственного разума, которому ты и наши изгнанные братья поклоняетесь, спровоцировало злокачественную форму шизофрении, укоренившуюся в твоем мозге.

Фабий обошел Люция, когда тот, спотыкаясь, двинулся вперед, сцепив руки за спиной. Тем временем руки хирургеона щелкали и жужжали, двигаясь вокруг апотекария, и даже показалось, что делали это по собственной воле.

Вечный схватился за голову. Горячая и тёмная кровь сочилась из носа и капала на пол. Он зарычал, когда одна из конечностей Фабия вонзила шприц в основание его черепа, введя охристо-зеленую жидкость в позвоночник.

Голоса тут же стали приглушенными и отстраненными. Что бы там Фабий не впрыснул в его кровь, это свело на нет сокрушительное наступление убийц на его разум. Чувства обострились. Долго бездействовавшие нервы стали по-настоящему чисто реагировать на окружение, словно он проглотил амброзию Чезаре, но более утонченную и на порядок мощнее.

— Да, — кивнул Фабий, — а где, по-твоему, наш дорогой Чезаре научился готовить свое варево? — он вытащил шприц, — а теперь, пожалуйста, перестань быть таким упрямым ребенком.

Паранойя была неотъемлемой чертой всех, кто находился внутри Ока. Действительно, с такой частотой предательств и вероломства, которые легионы-отступники совершали внутри своих рядов и друг против друга. И это можно было рассматривать, как расчетливость. Такое мышление являлось вдвойне важным для Прародителя. Люций никогда бы не поверил этому мерзкому существу, но ошеломляющее действие стимулятора Байла поколебало его суждения. Он выпрямился, наслаждаюсь ясностью, которой не испытывал в жизни прежде, позволяя Фабию и Чезаре пристегнуть себя ремнями.

Доспехи Композитора замерцали завитками инея и он усмехнулся. Его плащ задрожал и покрылся мурашками на неестественном холоде. Прицельные сетки визора шлема изо всех сил старались удержать фигуру, стоящую в противоположном конце коридора, мигая туда-сюда перед его глазами.

Но он ясно видел силуэт.

Еще один колдун. Один из любимцев Хакита, эта мысль вызвала улыбку на лице Композитора. Противник стоял, облаченный в броню из выскобленного серого керамита, на которой не было никакой геральдики или иконографии, кроме иероглифов, выгравированных на каждом дюйме доспеха. Небрежно покопавшись в памяти, Композитор узнал все, что нужно, без труда изучив его личность.

Он не был ни в одном из легионов. Жидкость, бегущая по его венам доказывала это. Сын какого–то малокровного капитула, историю и имя которого Композитору было бы нетрудно узнать, но никакого интереса эта информация не представляла.

Композитор ощущал силу в воине. Этот то действительно обладал потенциалом и со временем, под чутким руководством, он смог бы достичь великой силы.

Жаль только, что его жизнь теперь измерялась секундами.

Вспышки сверкающей зеленой энергии ударили в кинетический щит, который Композитор собрал вокруг себя в мерцающих раскатах грома. Щит возник меньше чем за секунду. Усилия, потребовавшиеся для блока, не превысили усилий, которые любой человек прилагает, чтобы моргнуть.

Композитор спокойно прошел вперед, в нематериальный шквал огня, его посох ритмично, словно метроном, стучал по палубе. Диренк вопил внутри своего скафандра, съежившись за спиной колдуна, прижимаясь все ближе с каждым отраженным выстрелом варп-огня. Он заметил, как Композитор поднял свободную руку, и, несмотря на изоляцию скафандра, ощутил, как температура быстро падает.

С терпеливой, почти насмехающейся медлительностью Композитор опускал руку. Колдун в конце коридора продолжал атаку, пока не припал на одно колено. Он поднял кулаки на уровень головы, конечности дрожали, а тело продолжало опускаться все ниже и ниже к полу.

Именно в этот момент Диренк понял, что противник не сам стал на колени. Его что–то придавливало. Серебряный шлем воина начал деформироваться. Гневные крики перешли в вой от боли, когда ладони и кисти стерлись в порошок внутри сплющенных перчаток, за ними последовали и предплечья. Кровь брызнула из скрежещущих трещин в броне. Керамит заскрипел, словно уголки зубов. Броня сломалась и разлетелась на осколки.

Когда все закончилось, в неглубокой воронке на палубе лежал неправильный формы диск из потрепанного серебра, похожий на драгоценный камень, вставленный в оправу короны.

Полосы измельченного мяса свисали с краев, подобно лентам причудливой формы. Каждый квадратный дюйм окружающих стен, потолка и палубы залила кровь, которая из–за огромного давления разбрызгалась из тела умирающего колдуна.

— Постарайся не поскользнуться, — произнес Композитор, когда они с Диренком проходили мимо этой страшной сцены, — весьма неприятная смерть, а?

Композитор проигнорировал то, что раба в ответ вырвало прямо в скафандр. Колдун сосредоточился на эфемерном наблюдателе, присутствующим здесь, чтобы стать свидетелем уничтожения своего приспешника. Композитор следовал по мысленному отпечатку, прекрасно зная к кому и куда это приведет.

По меркам воинов III легиона мостик «Эллипса» казался тесным и жестким. Какая жалость, ведь сыновья Магнуса являлись замечательными мастерами, когда на них находило должное вдохновение. Эстетика была редким гостем среди этих стен из камня и бронзы за птицеподобными горгульями, окружавшими командную палубу, за исключением искусно выполненной оправы, которая делала обзорный экран корабля похожим на золотой глаз.

Который пожирало пламя. Композитор признался себе, что именно это и разочаровало его. Он прибережет эти мысли до тех пор, пока не окажется на Просперианском звездолёте, который не старался бы уничтожить.

Мертвецы валялись на палубе вместе с теми, кто был при смерти и вскоре присоединятся к ним. Пьянящий запах горящей плоти смешивался с удушливой завесой плавящегося пластека и опаленного металла. Командный мостик освещали аварийные огни, но сигнализация молчала то ли из–за неисправности, то ли из–за того, что экипаж уже канул в лету.

Композитор пересек расстояние от главной переборки до командного помоста, где восседал на троне в кремовых одеждах, обгоревших до черноты, сутулый Хакит. Часть потолочных распорок рухнула во время битвы в пустоте, и зазубренный лонжерон ударил острием вниз, кончик торчал из центра груди изгнанного отпрыска Тысячи Сынов. Кровь стекала по доспехам, медленно капая в растекающуюся лужу между его сабатонов. Сгрудившиеся фигуры мертвых смертных, магов и младших псайкеров в эзотерических одеждах собрались вместе, чтобы сопроводить своего повелителя в загробную жизнь.

— Жаль, что ты не павони, — усмехнулся Композитор, подойдя к обмякшему телу Хакита, — я своими глазами видел их дары, заживляющие раны — воистину волнующее зрелище.

Подпорка издала болезненный скулеж, как только Хакит попытался подняться. Ноги подкосились и он рухнул обратно на трон.

— Нет-нет, — произнес Композитор, — не нужно подниматься, Хакит. Я могу взять то, что мне нужно и так.

— Как… — хриплый голос вырвался из–под шлема Хакита из пробитых легких. — Как же ты…

— Нашел тебя? — прервал его Композитор, — откуда мне было знать, что ты нашел то, что искал? Мой милый Хакит, я все это время знал!

Диренк выглянул из–за спины Композитора, обходя обугленные останки палубного офицера.

— Да я был с тобой с самого начала, — продолжил Композитор, — ты был один из многих маленьких зернышек, брошенных мною в Око. Пока ты рос, я следил за твоими успехами. Я культивировал тебя, и, самым незаметным и тонким образом направлял. Я являлся той невидимой рукой, рядом с тобой, чтобы дать тебе самый лучший шанс достичь моих желаний. И ты это сделал! — Композитор рассмеялся. — Некоторых я посылал за знаниями, других за реликвиями, но только тех, кто был особенным для меня, я слал на поиски паутины. Ты один из тех особенных, Хакит. Твоя звезда ярко сияла и вот мы здесь, благодаря тебе. Ты преуспел там, где другие потерпели неудачу.

Композитор опустился на корточки перед Хакитом и их глаза оказались на одном уровне.

— Ты должен быть довольным тем, чего достиг. Ни у кого из остальных не хватило изобретательности сделать то, что сделал ты. Пусть это послужит тебе утешением, когда наше время истечет.

Хакит поднял слабую, дрожащую руку в сторону Композитора, — позволь же мне… — его рука дрогнула прямо перед шлемом колдуна, прежде чем упасть на колени с глухим стуком, — узнать, кто ты.

Композитор склонил голову набок. На несколько мгновений воцарилась тишина, её прерывали гул потоков пламени и искрящиеся консоли. Композитор потянулся к горлу Хакита. Он открыл застежки разбитого шлема, стянув его с головы поверженного колдуна. Разбитое и окровавленное, но всё еще гордое лицо царя-философа, создания, способного подчинить своей воле течение вечного океана варпа, смотрело на Композитора. Из одних и тех же глаз на него смотрел и вор и убийца.

— Мне очень жаль, — ответил Композитор, поднимаясь. — Если бы ты был в лучшем состоянии, я мог бы подумать о подобной награде за то, что ты нашел для меня. Но увы, то, что я сейчас сделаю, скорее всего будет для тебя концом, дорогой мой Хакит.

Композитор положил руку на лицо колдуна, кончики пальцев плотно прижалась к смуглой плоти:

— Прощай, Хакит, — сказал Композитор, прежде чем вскрыть его разум.