С Мариса снимают наручники и заталкивают в камеру. Вокруг сумерки, ничего не видно. Постепенно глаза привыкают. Камера узкая, с закопченными стенами, бетонным полом и некрашеными деревянными нарами в три этажа. В углу стоит открытая параша. Заключенные лежат или сидят на нарах. Большинство стоит посередине или сидит на корточках. Им нет места на нарах. Марис как вошел, так и остался стоять у двери.

— Здравствуй, уважаемый, — раздается с верхних нар хриплый и насмешливый голос, и к ногам Мариса падает грязное мятое полотенце. Марис по инерции машинально нагибается. И в ту же секунду получает сильный удар по шее.

Он падает на пол и слышит топот. Несколько человек спрыгивают с нар. Он мгновенно распрямляется и, прижавшись спиной к двери, приемами самбо отражает нападение. Один валится. Двое других, скрючившись, держатся за живот.

Но это еще не все.

— Мне сказали — ты следователь, — снова говорит тот же голос.

Марис не отвечает. Ждет, что будет дальше.

— Отвечай, раз спрашивают! — отзывается с противоположных нар другой, более звучный голос, и снова мужики стеной угрожающе надвигаются на Мариса.

— Ты не только мент, сука, — нам рассказывали, — но и с маленькой девчонкой шворился, вампир, падла! — брошенный сверху кованый ботинок попал Марису в лицо. Он не успевает увернуться — внимание его приковано к нападающему. В тот же миг мужчины бросаются на него с кастетами в руках. Бой длится недолго. Двое лежат на полу, остальные отступают. У Мариса кровоточит рот, болит нос, уже начинает опухать глаз, ноет плечо.

— Ладно, — примирительно говорит сверху хриплый голос, — ложись на полу, уже поздно.

Марис не ложится. Он всю ночь стоит у двери. Но никто его больше не трогает и не обращает на него внимания, будто его здесь нет. Наутро его вызывают на допрос.

Вид следователя Граудыньша никак не настраивает на откровенный и доверительный разговор. Это Марис понимает сразу, едва его вводят в следственный кабинет. И то, как Граудыньш держится, не обещает ничего хорошего.

— Вот так, бывший следователь Марис Спрогис, — неприятным голосом начинает Граудыньш, когда Марис садится напротив. — Вместо преступников ловим на улицах молодых девочек, заманиваем в свою квартиру и насилуем. Патология, или как мы это назовем? — Он говорит, откровенно глумясь над Марисом и глядя на него с подчеркнутым отвращением.

Теперь до Мариса доходит, в чем дело. Он решает молчать. Этот тип все равно ни одному его слову не поверит. Напрасные старания. Марис перебирает в памяти как все было. Может быть, удастся найти отправную точку, чтобы опровергнуть абсурдное обвинение.

* * *

Услыхав громкие всхлипывания, Марис остановился. Светловолосая девушка, перестав плакать, смотрела на Мариса. В карих глазах было крайнее отчаяние, взгляд умоляющий.

Девушка была действительно привлекательная. Немножко подумав, Марис устало опустился на скамейку с ней рядом. На автовокзале было людно. Одни ходили по залу ожидания, другие сидели на скамьях или прислонялись к стенам, третьи кучками стояли, что-то обсуждая. У касс нервно толпились пассажиры с дорожными сумками и узлами.

— Что случилось? Чего ты плачешь? — поинтересовался Марис.

Девушка окинула его оценивающим взглядом, потом опустила невинные глаза и робко обронила:

— Я такая несчастная! — На красивом личике неподдельное страдание и боль.

— В чем дело? Кто-нибудь умер? — с беспокойством проговорил парень.

Девушка молча поднялась и повернулась к нему спиной. На совершенно новых джинсах, как раз на заднице, Марис увидел большое свежее пятно от масляной краски.

— Вот, — снова всплакнула девушка, — отец подарил мне на день рождения! — Она захныкала и, закрыв лицо, опять села на скамейку.

— Ну перестань! — старался ее успокоить Марис. — Большое дело — джинсы! Купишь новые, такие же, большое дело!

Девушка опустила руки и подняла на Мариса удивленный взгляд.

— Как же я куплю? У меня нет денег.

— Стой, стой, — стал размышлять Марис. — Что это за краска? Где ты так разукрасилась?

Она улыбнулась сквозь слезы. В своем простодушии девушка действительно была очаровательна.

— В общежитии, в коридоре. Там окрашен пол. Я торопилась на автобус и как корова на льду поскользнулась. Упала и вот — испортила новые джинсы. Отец меня убьет. Я не могу в них дома показаться…

— Где ты живешь?

— В Цесисском районе.

— И тебе надо ехать домой?

— Надо. Выходные дни, родители ждут. — Девушка немножко успокоилась и говорила уже связно.

— Что же с тобой делать? — Ему было жаль девушку. — Как тебе помочь?

В ее карих глазах вспыхнула надежда. Она ждала, что он скажет.

— Послушай, — в голове его мелькнула какая-то мысль. — Да нет, это неудобно.

— Что неудобно? — оживилась девушка.

— Поехать ко мне домой…

— А что? — заинтересовалась она. — Что будет?

— У меня дома есть авиационный бензин, и уайт-спирит тоже. Пока пятно свежее, его можно вычистить. Но как ты поедешь ко мне вечером? Я живу один…

Девушка была в нерешительности. Лицо страшно озабоченное, потом оно вдруг прояснилось.

— А что такого? — озорно воскликнула она. — Что тут плохого! Я вижу — парень ты порядочный, ведь ты ничего плохого мне не сделаешь? — она вопросительно смотрела на Мариса.

— Тогда поехали! Сейчас будет мой автобус.

Они пошли.

— Как тебя зовут? — повернул к ней голову Марис.

— Байба, а тебя?

— Марис. Значит, будем знакомы!

И оба засмеялись.

В автобусе они дружески болтали о поп-музыке, дисках, записях, кассетах, популярных певцах. Байба была по-своему наивна, может быть, даже ограничена, но в то же время довольно ушлая, пришел к выводу Марис.

Когда они поднялись на третий этаж его дома, Марис, приложив палец к губам, шепнул:

— Только тихо. Неудобно получится, если соседи тебя увидят.

— Соседи? — смешалась Байба.

— Ну да. Я снимаю комнату у хозяев.

Он бесшумно отпер дверь, и они вошли в квартиру. Но все равно одна дверь приоткрылась и кто-то посмотрел им вслед.

В комнате Марис ей сказал:

— Сними джинсы. Я не буду смотреть. Посиди тут, — он показал на полумягкий стул у телевизора.

Байба ловко, без стеснения сняла джинсы и, оставшись в почти прозрачных кружевных трусиках, вызывающе стояла посреди комнаты. Марис не успел отвернуться и уже не мог отвести глаз от тела девицы. Только теперь он ее по-настоящему увидел. Несмотря на девичье, как бы даже наивное личико, у нее была фигура зрелой женщины: круглый зад, развитая грудь, длинные, красивые стройные ноги. Ее светлая кудрявая детская головка, казалось, не могла принадлежать телу этой женщины.

Марис схватил джинсы и убежал в ванную комнату. Разыскал бензин и стал энергично чистить.

Когда он с вычищенными брюками вернулся в комнату, Байба уже успела похозяйничать: на столе стояло шампанское, которое Марис держал в холодильнике — к своему дню рождения, на тарелках — нарезанная колбаса, сыр, хлеб и прочее, из того, что он привез из деревни, где жили его родители. Коробку конфет — и ту она нашла. Байба сидела на диване, курила сигарету и выглядела весьма довольной.

— Давай поужинаем, а заодно отметим мое спасение и наше знакомство, — приподнятым тоном сказала она.

Марис пожал плечами и на заставил себя просить дважды. Сел за стол и откупорил бутылку.

— За дружбу! — подняла бокал Байба. — Ты мне понравился, — сказала она просто, и они выпили.

— Ты мне тоже, — отвечал Марис, ставя на стол свой бокал.

Так они просидели до позднего вечера. Байба рассказывала разные смешные истории.

— Молодежь часто собирается в кафе, — наконец сказала она, — и если парень девушке понравился, то ей нечего стесняться, это мещанство — надо отдаться своему желанию, ведь жизнь проходит так быстро, и упущенного уже не вернуть.

Марис взглянул на часы. Они показывали половину второго ночи.

— Что ты, Марис, смотришь на часы. Все равно я никуда уж не могу уехать, транспорт давно не ходит. — Она посмотрела на Мариса невинным взглядом. — Придется мне до утра побыть у тебя. Ты меня не прогонишь? Покажи мне, где ванная комната и туалет.

Марис пожал плечами, как бы говоря — как знаешь, и открыл дверь в прихожую.

— Тут рядом, налево.

Байба мылась долго. Потом вышла оттуда совершенно голая, накинув на плечи его махровый халат. А вещи свои принесла в руках и положила на стул. Как-то особенно ему улыбнувшись, она залезла под одеяло на диване, который Марис уже застелил. Он стоял, не зная, что делать.

— Что ты стоишь, Марис? Уже поздно, иди спать, — развеяла она его сомнения.

Он не заставил себя ждать. Быстро разделся, потушил свет и лег с ней рядом. Тело девушки было теплое, мягкое, приятное. Она повернулась к нему, прижалась всем телом и обхватила руками его за шею. «Ой-й…» — простонала Байба и вздрогнула. Марис закрыл ей рот пылким поцелуем. Ее полные губы были солеными и влажными. В нем вспыхнула страсть. Она разлилась по всему телу. Он целовал ее лицо, шею, мягкие круглые груди. Байба отвечала страстными поцелуями и учащенно дышала… Марис схватил ее за колено и медленно продвигался рукой все выше. Байба громко застонала и в страшном нетерпении стала изгибаться. Марис больше не мог сдержаться и навалился на нее…

Марис, обессиленный, откинулся на спину. Девушка сбросила одеяло на пол и лежала голая.

— Милый! — тихо шептала она. — Как нам хорошо! — и нежно куснула его в мочку уха.

Он снова повернулся к Байбе и снова стал ее целовать…

Сомнений не было — она была опытной женщиной…

И вот теперь этот нелепый арест!

— Нет! — хотелось ему кричать. — Я ни в чем не виноват, не насиловал я, она сама, сама залезла ко мне в постель, сама со мной пришла и разделась донага. Нет, нет, нет!

Но он, стиснув зубы, молчал.

— Послушайте, Спрогис, — словно в страшном сне слышит он неприятный скрипучий голос следователя Граудыньша. — Вы же юрист и понимаете…

Вид у Мариса страшный. Его жестоко избили. Он с трудом открывает распухшие губы.

— Никакой Байбы Сеглиньш я не знаю. У меня дома никого не было, — уже который раз упрямо бормочет он.

— Хозяйка квартиры Витол видела, как вы привели девушку.

— Хозяйка врет, она имеет на меня зуб, так как я оставил в кухне грязную посуду. Она хочет от меня избавиться.

— Допустим, — злорадно усмехаясь, как бы соглашается Граудыньш. — Но Байба Сеглиньш, торопясь утром, забыла на зеркале свою расческу у вас в комнате. Там осталось и несколько ее волос.

— Их принесли полицейские, те, которые пришли меня арестовывать.

— А вашу сперму ей в половые органы тоже впрыснули полицейские? Вот заключение экспертизы. И телесные повреждения причинили тоже они? Вот заключение. — Граудыньш, как азартный игрок, мечет козырь за козырем на небольшой стол следственной камеры.

Марис молчит, глядя в пол.

— И девственную плеву тоже прорвали полицейские? — хитрый бесчестный ход предпринимает следователь.

Марис ловится на крючок. Он поднимает налитые кровью глаза под сине-черными веками.

— Не была она девственницей! — в отчаянии хрипит он. И тут же понимает, что сделал глупость.

— Значит, вы все-таки спали с Байбой Сеглиньш? — саркастически смеется Граудыньш. Он торжествует победу.

Марис раздавлен, поэтому допускает ошибку за ошибкой, делает глупость за глупостью. А когда он это осознает, уже поздно. Обратной дороги нет. Признать, что Байба была у него дома, значит признаться в преступлении. Этого Марис больше всего боится. Правде никто больше не поверит. Правда будет выглядеть бледной, сомнительной в сравнении с фактами…

Трудно сказать почему, но в подобных ситуациях глупее всех ведут себя юристы — следователи, прокуроры, судьи, адвокаты. Они абсолютно беззащитны, беспомощны, и меньше всего умеют сами себя защитить. Почему? Видимо, потому, что их привычный статус резко, одним махом опрокинут, низвержен. К чему-то такому они не готовы. И столь тяжелый удар полностью парализует.

Граудыньш огладывает изуродованное лицо Мариса.

— Основательно они вас отделали. Я распоряжусь, чтобы вас перевели в отдельную камеру. Ну так как? Поймите же, друг, — вдруг становится доброжелательным Граудыньш. — Нет у вас другого выхода, кроме как признаться и назвать смягчающие вину обстоятельства. Ну хотя бы, что девушка по своей воле пришла к вам домой, что вы неправильно ее поняли, что у вас нет достаточного опыта в отношениях с женщинами… И… ну, скажем, в запале не могли совладать с собой и, когда она стала сопротивляться, ее ударили… Все мы только люди, только человеки. Все это еще можно понять… Но запираться? Запираться бессмысленно. Вина доказана. Ведь Байба Сеглиньш сразу, в то же утро пришла со своей тетей в полицию и подала жалобу. На тяжкие побои и изнасилование. Она подробно рассказала, Спрогис, кто это сделал, и указала ваш адрес. От своих показаний она не отказалась. Так что, — качает головой Граудыньш, — как говорится, шах и мат, или мяч в воротах.

Марис долго молчит, опять глядя в пол, потом глухо бурчит:

— Я отказываюсь давать показания!

— Вообще или только мне? — добродушно, не без задней мысли спрашивает Граудыньш.

— Вообще в ходе всего следствия!

— Жаль. На суде это будет не в вашу пользу. Но мне все равно!

Граудыньш нажимает кнопку звонка в крайней доске стола. Входит солдат конвоя.

— Уведите заключенного, — бросает ему Граудыньш, — и держите отдельно! С сегодняшнего дня у него будет другая камера.

Марис закладывает руки за спину и, не оглядываясь, уходит.