Старая дама с пышной седой шевелюрой, модно, но просто одетая, подает дежурному полицейскому пропуск. Рядом с ней нервно переминается с ноги на ногу невысокого роста согнутый старичок с тростью.

— Нам к господину полковнику Силаву, — с ударением на «полковнику» важно говорит дама. — Он нас уже ждет.

— Да, да, он ждет, — в знак подтверждения кивает старый господин.

Полицейский внимательно разглядывает документ.

— Пожалуйста, второй этаж, кабинет 227, — объясняет он и возвращает даме пропуск.

Пара медленно, осмотрительно поднимается по широкой удобной лестнице, несколько раз из-за одышки старика останавливаясь, и подходит к нужной двери.

На стук в дверь никто не отвечает. Потом наконец раздается нетерпеливый окрик:

— Ну кто там, входите!

Дама энергично открывает дверь, и они входят в кабинет. Подполковник Андрей Силав в полной форме, откинувшись в кресле за письменным столом, вопросительно смотрит на посетителей.

— Мы пришли по делу об убийстве нашего сына, — начинает дама.

— Делами об убийствах мы не занимаемся, — прерывает ее Силав. — Это другой отдел.

— Нет, нет, — вступает в разговор старик, нетерпеливо постукивая тростью по полу. — Нам сказали, что именно у вас, господин полковник, все делопроизводство, у вас.

— Хм, — чешет в затылке Силав. — Как же звали вашего сына?

— Алексей Борзов, жил с женой в Старой Риге. Их обоих вместе с женой убили и квартиру ограбили! — на одном дыхании выпаливает старая дама. — Такая трагедия, такое зверство. Сильва ждала ребенка, нашего внука… — Она достает из кармана кружевной платочек и прикладывает к глазам.

— Садитесь, пожалуйста, садитесь, — становится весьма любезным Силав. — Я вас понимаю. И выражаю глубокое соболезнование. Он у вас единственный сын?

— Сын единственный, — отвечает старик, — но есть еще две дочери. Одна замужняя, живет в Москве, тоже занимается бизнесом. На похороны обязательно приедет, но сейчас она очень занята. Она звонила нам, чтобы мы пришли сюда и поговорили с вами.

— А, теперь знаю, — подтверждает Силав, — она и мне звонила. Госпожа Соколова, так ведь?

— Да, это она — наша дочь, — кивает старая дама, — Мы хотим просить вас о помощи, господин полковник! Поймайте этих бандитов и по возможности найдите украденное.

— Разумеется, разумеется, — тут же соглашается Силав. — Делаем, что можем. Работаем без отдыха, но трудно, дело очень сложное. — Он беспомощно разводит руками. — Сотрудников у нас мало, техники нет, работаем сверхурочно, и никто нам за это не платит.

— Мы могли бы вам в помощь нанять частного детектива, — предлагает старик.

— Тш-ш! — обрывает его жена. — Может быть… — она вопросительно смотрит в глаза Силаву.

— Частного детектива не нужно, он будет не в курсе и ничего не сможет сделать, — спешит возразить Силав. — Мы сами все знаем, так как были на месте происшествия. Так что мы могли бы постараться.

— Ну так нижайше просим, — заметно оживляется старичок.

— Тш-ш! — раздражается жена. — Мы были бы вам очень благодарны, — многозначительно обещает она.

Силав понимающе кивает.

— Видите ли, уважаемые! Такая сложная работа требует много времени, работать приходится по ночам и в выходные дни, надо много ездить на такси, ведь у нас в полиции нет ни столько машин, ни бензина, надо ходить в рестораны, казино и прочие злачные места, где пропивают награбленное воры и где у них могут быть друзья и знакомые. За рюмкой мы могли бы с ними побеседовать и кое-что выведать. Не исключено, что придется ехать в другие республики и страны. Сами понимаете… нужны средства… — Все это Силав говорил медленно, как бы обдумывая. — У полиции сейчас таких средств нет.

И следует выразительный жест.

— К тому же частный детектив работает в одиночку, у него нет таких широких возможностей, как у нас, нет и помощников, агентов, нет достаточных навыков и квалификации. В большинстве они балбесы и мошенники…

— Одним словом… — Старая дама поднялась, потом снова села, будто расправив черную юбку. — Одним словом, сколько надо, чтобы поймать грабителей и вернуть награбленное, хотя бы часть?

— Я вас понимаю, — соглашается Силав. — Надо действовать, время работает против нас, надо действовать, и наше сотрудничество наверняка будет вам выгодно, ведь награблено очень много. Одним словом, — повторяет он слова старой дамы. — Для начала, я полагаю, трех тысяч будет достаточно. Долларов, разумеется, не репшиков же. Для начала мероприятий плюс разные расходы. Но когда найдем ценности, то двадцать процентов от их стоимости. Это не много! 

— Это не много, — соглашается старая дама.

Силаву жаль — мало запросил.

— А если не хватит? — Он в раздумье. — Давайте для верности пять, и дело с концом!

— Хорошо, но не больше, — настораживается старая дама.

Силав это чувствует.

— В самый раз будет, — старается он ее успокоить. — Сразу же и возьмем быка за рога. — Он поднимает трубку внутренней связи. — Петрович, зайди ко мне! Да, сейчас!

Минуту спустя в кабинет без стука входит строгий светловолосый капитан и садится на свободный стул у письменного стола.

— В чем дело? — небрежно бросает он.

— Вот эта дама и господин просят нашей помощи. Придется крепко поработать. Это — дело об убийстве Борзова.

— Понимаю, — капитан оглядывает стариков. — По договоренности?

— Само собой, — подтверждает Силав. — Сегодня вечером обсудим, набросаем план и завтра за дело. Все прочие отложи. Это — внеочередное задание. Я сам активно включусь.

— Ясно. Разрешите идти? — И, не дождавшись ответа, капитан уходит.

Обрадованные старики встают.

— Завтра привезу деньги, — обещает старая дама, и они покидают кабинет.

— Дело в шляпе, — бурчит Силав. Встает, открывает сейф, влезает в него с головой, наливает себе из графинчика выдержанный армянский коньяк и, подняв рюмку на свет, медленно выпивает. — Дело в шляпе, — повторяет он и снова садится в кресло.

* * *

Мать Андрея была уборщицей в потребсоюзе. Отца он никогда не видел. Мать билась в одиночку, чтобы прокормить и одеть маленького Андрея. Когда он, бывало, спросит про отца, мать либо переведет разговор на другое, либо на него прикрикнет — не приставай. Андрей был смышленым парнишкой, рано научился за себя постоять, на практике понял, что такое борьба за существование. Ребятам в школе он врал, что отец его был летчиком во Вьетнаме и погиб смертью храбрых, потом говорил, что отец был ранен и с заданием переброшен в Америку, и теперь там работает советским разведчиком. Но об этом — никому, молчок.

В школе он не отличался прилежанием или способностями, был хитрым, изворотливым. Всегда умел своего добиться. Ни один предмет его не увлекал — ни математика, ни зоология, ни литература. Он не знал, кем бы хотел стать. Разве что чекистом. Читал он очень мало и лишь так называемую приключенческую литературу — про шпионов, диверсантов и советских разведчиков. Прочитанному верил просто потому, что не утруждал себя размышлением и не обладал способностями к анализу. Он всегда старался выделиться среди школьников, умел показать себя с лучшей стороны. Этим искусством он овладел, еще когда был звеньевым в пионеротряде. Отталкивая слабых ребят, он собирал вокруг себя сильных. Умел подлизаться к учителям, особенно к классной руководительнице, рыхлой и близорукой старой деве с куриными мозгами и грацией квочки. Она называла Андрея своим помощником. Он доносил на всех, кто на перемене бегал, орал или дрался, а стоило ей отвернуться — передразнивал ее неуклюжие жесты.

Когда он подрос и учился в старших классах, он уже не указывал на кого-то пальцем, а втихую стучал директору о том, что происходит в классе, в школе, о слишком вольных разговорах между школьниками, неказенной подаче материала некоторыми преподавателями. В особенности по таким предметам, как история и литература.

Однажды директор попросил Андрея зайти к нему в пятницу после уроков. В кабинете, удобно расположившись, сидел молодой блондин в стального цвета костюме и благосклонно улыбался. С того дня Андрей доносил не только директору. А однажды сдал и самого директора, когда у того вырвалось в сердцах острое словцо насчет некоторых безобразий в нашей жизни. У директора были неприятности, его вызвали в партком, сняли стружку, но все же не уволили. Он понял, кто донес, но не сказал Андрею ни слова.

Жизнь у Андрея в школе стала еще вольнее. Он мог ходить в школу, мог и не ходить, готовить уроки или не готовить. Он всегда мог оправдаться — общественная работа. К тому времени он уже был секретарем комсомольской организации и руководил политучебой, что ему очень нравилось. По всем предметам ему ставили пятерки, за исключением истории. Однако вскоре этот учитель вынужден был уволиться.

Когда Андрей учился в одиннадцатом классе, он соблазнил восьмиклассницу. Девочка забеременела, и ее исключили из школы — за аморальное поведение. Андрей тогда по всей строгости песочил ее на комсомольском собрании. Насчет того, кто отец ребенка, девочка — ей пригрозили — молчала. Многие ребята знали, кто отец, но и они не сказали.

По окончании школы Андрея взяли инструктором в райком комсомола, где он сразу же вступил в партию, причем сразу в члены, без кандидатского стажа.

Прошло немного времени — он стал вторым секретарем райкома. Из симпатичного юноши Андрей превратился в привлекательного, спортивного, хорошо одетого молодого мужчину с уверенной самодовольной улыбкой. За ним бегали девушки, и он умел тайком этим пользоваться. Поздно вечером в отдельную, хорошо обставленную квартиру к нему приходили молодые симпатичные активистки, комсомольские секретари предприятий и учреждений, а утром из нее выскакивали. Днем Андрей в коллективах читал лекции о моральном облике советской молодежи. И в кабинете за занавеской у него был диван, и в шкафу всегда была пара бутылок коньяка, рюмки и закуска. Нет, пьяницей он не был, но всегда был не прочь пропустить рюмочку-другую с добрыми друзьями или с хорошенькой особой, перед тем, как лечь на тот самый диван. Любовницы были у него в каждом колхозе, совхозе, на заводе, в учреждении, но он искал все новых, красивых. Без жалости бросал прежних. Многие из них питали надежду заполучить Андрея в мужья, но их надеждам не суждено было сбыться. По выходным, а иногда и в будни, вместе с руководящим составом райкома партии, райисполкома он ездил «отдохнуть» в благоустроенную финскую баню. На культмероприятия такого рода выделялись солидные средства, а если надо, то подкинут и руководители предприятий. Андрей был главным поставщиком девушек. В саунах устраивали оргии и групповой секс, о чем не должен был знать никто из посторонних. Существовала особая конспирация. Девушек предупреждали. И плохо пришлось бы той, которая проболтается. Все они это хорошо усвоили. Андрей охотно участвовал и в запрещенной охоте, рыбалке, в том же составе (только без девушек).

Была у него и другая возможность поправить свое материальное положение: друзья в Центральном Комитете комсомола, и особенно в «Спутнике», могли достать комсомольские путевки в заграничную поездку. Красивые молодые женщины платили натурой, все остальные — звонкой монетой. Со своими коллегами в ЦК и в «Спутнике» он рассчитывался полностью и своевременно.

Потом настали трудные времена. ЦК партии кликнул очередной клич: руководящим работникам — независимо от специальности, образования и познаний в области сельского хозяйства — предлагалось идти в председатели колхозов. Надо вытащить колхозы из болота. Отвертеться не удалось. Отвертелись те, кто рангом выше — кто сам вызывал в райком и отдавал распоряжения. До таких высот Андрей еще не дошел, так что пришлось ехать. За год руководства колхозом «Ленинский путь» Андрей вконец запустил хозяйство. Однако и там он себя не забывал: кое-что из продуктов колхоза велел продавать в Риге на центральном рынке и львиную долю прибыли клал себе в карман. Лучшую пшеницу из семенного фонда пускал налево, телят, свиней, овец продавал и потом списывал как павший молодняк.

Он как всегда аккуратно платил районному начальству — чтобы удержаться на плаву. Так было принято. Потом в районной прокуратуре появился новый следователь, присланный по распределению из университета. И стал копать колхозы. Руководство района не раз пыталось заткнуть ему рот, но молодой специалист не унимался. Возбуждал уголовные дела, писал докладные своему начальству в ЦК партии. В скором времени «зеленого, неотесанного» парня убрали. Тем не менее в ЦК партии остались недовольны: колхоз-то упал ниже некуда. Андрею стали предлагать другую работу. В это время, по счастью, партия бросила новый клич: ликвидировать очередной прорыв, укреплять партийцами кадры милиции.

У Андрея не было ни юридического образования, ни знаний в этой области. Он был типичным номенклатурным работником с партбилетом в кармане, работником, которого перебрасывали с одного руководящего поста на другой. Таких было много — людей некомпетентных, без способностей. Одни из них — изворотливые, другие же просто недалекие. Особенно из среды армейских офицеров.

Андрея назначили старшим оперуполномоченным районного отдела милиции по борьбе с хищением и спекуляцией и присвоили чин капитана. С помощью сети своих стукачей он очень быстро наловчился собирать материал на торговых работников среднего звена. Это были заведующие потребсоюзовскими магазинами, торговавшие левым товаром, начальники цехов промкомбинатов и мясокомбинатов, производивших левую продукцию, заведующие мясозаготовительными пунктами, которые обманывали колхозников, принимая скот живым весом, и прочие. Без шума их вызывал, брал хорошие отступные, а оперативные материалы уничтожал. То была одна цепочка, начало которой — поставщики и производители сырья, а конец — магазины. И цепочка эта, ясное дело, не заканчивалась в пределах района. Концы зачастую можно было найти в Риге и других крупных городах. Одно ее звено было в его же бывшем колхозе «Ленинский путь», в цехе, который заготовлял фрукты в южных республиках, производил вино, фруктовые консервы и получал большую прибыль, главным образом для себя. Теперь там был ловкий председатель, умевший все организовать.

Прошло немного времени, и у Андрея даже отпала необходимость собирать материал. Всем этим деятелям было ни к чему, чтобы он слишком много знал. Они больше не игнорировали Андрея, как вначале, а втихую приходили к нему и добровольно платили дань. Такая система его устраивала: барыш получался гораздо больше, чем при сборе оперативных материалов.

Он неукоснительно платил своему начальству, и рижскому и районному, особенно же руководству райкома и райисполкома. Он давно постиг эту науку. Почти все, кто занимался заготовкой, производством и торговлей, были членами партии. Партия была отличным щитом, ведь без согласия райкома никого из них не могли привлечь к уголовной ответственности. А согласия партия, конечно, не давала, поскольку у самой было рыльце в пушку.

Но Андрею было крайне необходимо проявить себя на работе, доказать руководству: как старший оперуполномоченный по борьбе с хищением и спекуляциями он более чем на месте.

* * *

Раньше Галина работала в колхозе «Ленинский путь» дояркой, красивая была девушка и активная комсомолка. Когда в селе открыли новый магазинчик, Андрей рекомендовал назначить ее заведующей. Он имел на нее виды; но Галина не поддавалась. В магазине она проработала полгода. Работала честно. Никому ничего не платила. Вдруг нагрянула ревизия и обнаружила у нее недостачу. Доказывать хищение или растрату в то время не требовалось. Не требовалось и устанавливать: взяла ли она что-то себе, присвоила ли деньги. Никто и разбираться не стал — в чем причина, как образовалась недостача. Возможно, Галина в чем-то просчиталась или ее надул кто-то из поставщиков. Она этого не знала. Но и ревизоры, не очень компетентные, могли допустить ошибку. Достаточно было обнаружить недостачу, чтобы возбудить уголовное дело и привлечь к ответственности за расхищение общественной собственности, что грозило заключением сроком до двадцати лет.

Эту девушку Андрей прекрасно помнил. Ее ни с кем не спутаешь: тонкая, как тростиночка, свежая, как весенний морской ветерок, стыдливая и наивная, сладкая, как липовый мед. Она вошла в кабинет, вся дрожа и пугливо озираясь. Робко опустив руки, сидела она перед его письменным столом. Андрей вынул из ящика стола зеленоватый, на машинке отпечатанный бланк с жирной фиолетовой, страшной печатью в углу и положил перед Галиной.

— Прочти и распишись, — тихим, бесстрастным голосом сказал он. — Это постановление о твоем аресте.

Она читала долго. С лица ее постепенно, как песок из песочных часов, отливала кровь. Оно становилось все бледнее, а шея краснела. Мелкие бархатные кудряшки прилипли к вискам, выступили бусинки пота, которые медленно скатывались по щекам и падали на узкие девичьи плечи. Она подняла голову — на Андрея смотрели большие серо-голубые глаза простодушного ребенка. В зрачках — страх, отчаяние. Андрей остро почувствовал, что хочет обладать этой дикой косулей. Взглядом обласкал маленькую девичью грудь под тонкой кружевной блузкой и полез дальше — под простую шерстяную юбку. В любую минуту мог кто-нибудь войти, сотрудники или начальство. Не принято было тогда друг от друга таиться. Свободно ходили коллеги по кабинетам, зорко наблюдая за своими же, и смотришь — у тебя уже готов компромат, на тот случай, если понадобится себя защищать, а то и просто сообщить куда следует. Такая была система.

Сам-то Андрей не очень боялся: у него были прекрасные отношения с ребятами из районного отдела госбезопасности. Да поди знай, кто еще из сотрудников на них работает…

Галина сжала нетронутые поцелуями детские губы бантиком, которые в приливе желания ему так хотелось целовать.

— Так-то, дружок! — Он бросил на девушку сочувственный взгляд. — Арестуют тебя и посадят в тюрьму. Плохо там будет, очень плохо, но ничего нельзя сделать.

Девушка поперхнулась и неожиданно зашлась таким кашлем, что согнулась пополам и только судорожно вздрагивала. Казалось — прямо здесь, в кабинете ее вот-вот вырвет. Андрей даже почувствовал, что у нее намокли трусики. И странно, это не вызвало у него отвращения или жалости. Он хотел Галину, желал ее, явственно видел ее маленькие ножки и влажную щелочку между ними. Андрей налил из графина воды и подал ей стакан. Она выпила с жадностью и дрожащей рукой поставила стакан на стол.

— Что будет с мамой! — еле слышно прошептала она.

Не в обычае тогда было протестовать. Люди покорно все сносили. У Галины была больная мать-инвалид, за которой нужен уход. Мать с трудом передвигалась по комнате. И дочь думала не столько о себе, сколько о матери. «Добрая душа, — решил про себя Андрей. — Но все равно ты будешь моя!»

— Хорошо, — заговорил он приподнятым тоном, словно по внушению свыше. — Этот документ будет лежать у меня в сейфе. И от тебя, девочка, будет зависеть судьба твоей мамы, от твоего поведения. — Он бросил на нее жадный взгляд.

— Что я должна делать? — В ее глазах было отчаяние.

— Приходи сегодня в двадцать один час к большому дубу за школой. Знаешь, где это?

Она кивнула.

— Будь осторожна, чтобы никто тебя не видел!

Съежившись, как выпоротый щенок, Галина бочком, бочком вышла из кабинета.

С той ночи она каждый вечер приходила к Силаву домой. Андрей обещал, что все уладится. Она верила. Для нее забрезжил лучик надежды. Андрей ей понравился, она в него даже влюбилась. Ведь он был первый мужчина в ее жизни. Вскоре она забеременела. Андрей обещал, что ее пожалеют: суд примет во внимание, что у нее скоро будет ребенок, что она ранее не судима, учтет ее чистосердечное признание. А также то, что следователи ее не арестовали.

Ее приговорили к двенадцати годам колонии усиленного режима и взяли прямо в зале суда. Через два месяца умерла мать. С тех пор Галину никто не видел.

Три года спустя Андрея перевели в Ригу, с повышением, и он женился. Теперь у него двое детей…

Кто-то открывает дверь кабинета. Андрей Силав просыпается. Задремал в своем кресле. Перед ним — Иван Петрович Голубев.

— Ты велел вечером зайти, — свойски говорит высокий капитан. — Обмозговать дело об убийстве Борзова. Вот оно, досье, — легким взмахом он кладет папку на стол и садится.

— Ха, ты исполнителен, Петрович. Мне это всегда нравилось. Но нам некуда спешить, пусть дело еще полежит, пусть созреет. Когда они притащат зелененьких, тогда помаленьку начнем думать.

— Как начальство прикажет, — безразлично пожимает плечами капитан. — У тебя нет выпить? В горле пересохло.

— Есть! — оживляется Силав. — Сейчас сообразим по маленькой, — он вынимает из сейфа графинчик, наливает в рюмки.